Главная страница
qrcode

Три старика. Два разговора


НазваниеДва разговора
АнкорТри старика.doc
Дата27.10.2017
Размер136 Kb.
Формат файлаdoc
Имя файлаТри старика.doc
ТипДокументы
#31562
страница1 из 3
Каталог
  1   2   3

Три старика

Два разговора

В небогатом, но приятно меблированном кабинете, где следят за тем, чтобы у жильцов были удобные кресла, большой письменный стол, мягкое напольное покрытие, книжные полки, несколько гравюр на стенах; сидя три господина примерно одного возраста. Все одеты по-современному, но костюмы на них разной цены. На столах – стаканы и графины из отличного хрусталя, хороший фарфор для виски, водки, крепкого кофе, а также сахарницы. Все для курения. Вечер. Помимо стариков: молодой человек.

I

ПЕРВЫЙ СТАРИК:

Без результата, без приговора – в бездну – невозможно, об этом нужно как-нибудь поговорить. Лавины аморфных сущностей скатываются с моего горизонта – кто знает, например, день рожденья своей бабушки, существа, столь близкого когда-то, кто вообще знал этот день хоть когда-нибудь – даты! Даты! Отовсюду пропали даты! На письмах их не ставят, на документах не ставят, на почтовых штемпелях их не разобрать – с гороскопами вообще целая дилемма, ведь там требуется знать даже час рождения – но даты, позволяющие оценить весь этот нонсенс, пропали…

(копошится в карманах своего костюма)

Дальнозоркостью кончается счастье – раньше я мог ночью, на бегу, просматривать невооруженным глазом напечатанные мелким шрифтом биржевые сводки на Курфюрстендамм, сегодня же я целый день хлопаю по карманам своего пиджака в поисках оптических приборов… Молодой человек, согласно Дао, сын старше своего отца, так что Вы знаете лучше моего, где мои очки?

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК:

На Вашем месте я воспользовался бы моноклем, что висит у Вас на жилетке.

ДРУГОЙ СТАРИК:

Я колеблюсь, как и Вы! Мышление датами и задачами! Если звезды – действительно небесные тела, тогда всё понятно! Тогда, думая, мы были бы дуралеями, мямлями. Но всё же мы продолжаем думать, и это не согласуется со звездами, иначе все оставалось бы так, как есть, и мы не были бы теми отбросами, которым сейчас приходится пить виски. А вообще, я не хочу никому открывать глаза, скорее, кое-кому я бы их закрыл.

ДРУГОЙ СТАРИК:

От одного кресла – к другому, затем – три шага до газетного киоска, этого распорядка мы придерживаемся, несмотря на все экономические кризисы. Когда мы были молодыми, бывали, по крайней мере, скандалы, и скандалы великолепные! Помните серенады, автор которых соблазнил, а затем похитил у мужа и детей одну кронпринцессу? Через год он был тапером в кафешантане, а она слонялась по сточным канавам. Темы, мотивы, волнения, целые континенты трепещут – а серенада, между прочим, продолжает жить, недавно я слышал, как ночью, поблизости от Триеста ее играет один нищий скрипач, и она была прекрасна, как в первый день.

ДРУГОЙ СТАРИК:

Мышление и серенада! Пока соблазнитель был занят, один сорокалетний ученый1 рассчитал закон квантов, ставший одной из великих теорий современной физики. Мир тонов и мир атомов, где они пересекаются? Страдали ли Вы лично от классической причинности, нужна ли Вам связь между дискретными квантами энергии и непрерывными волнами, требовали ли Вы изменения физической картины мира вообще, раз в ней больше нет понятия о постоянном распределении энергии? Картина мира! Вечно эти слова! Сказки всё это. Мгновение на мгновении – вот что такое мир. Там глоток кофе, там красный жилет, там смутное сомнение, там жертва медовая2 – реминисценции, пророчества и прелюдии, а затем одной августовской ночью, пахнущей венками и жнивьем, все разрешается.

ДРУГОЙ СТАРИК:

Сказки. Я расскажу Вам одну такую сказку. Мне довелось сидеть у кровати одной старухи в последние часы ее жизни, ей было нечем укрыться, кроме пододеяльника; на столе стояла коробка с гниловатыми яблоками из отцовского сада, тайком посланная слугой ее брата. В детстве она носила одно из известнейших в стране княжеских имен. Ее муж представлял страну при египетском дворе. Когда из Александрии в Каир торжественно отправлялся первый поезд, в соревнованиях колесниц она со своей четверкой жеребцов победила самого министра-резидента. Когда ее мужа перевели в Лиссабон, заботу о переезде взяла на себя одна голландская фирма. Там работал один упаковщик, короче, вскоре они поженились, это продолжалось полгода. С тех пор семья выделяла ей 60 марок ежемесячно, а теперь вот – пакет полусгнивших яблок. Я спрашивал её, что она теперь думает о четверке жеребцов и о Невском проспекте, по которому они мчались в открытых санях на царский бал; посол спрашивает ее мужа: какую уланскую форму Вы тогда носили? Второй Бранденбургский, часть вторая. Шеф Императорского полка кронпринц Рудольф3 – невозможно, говорит посол, в сложившейся политической обстановке это вопиющая бестактность, назовите царю другой полк. Итак, Вы прибываете, перед дворцом пылают огни, городовые подбрасывают дрова в огонь – царица в сияющем кокошнике, бриллианты струятся по атласному платью с перламутровых сережек до самых носочков – ароматы тубероз, а также икра, поданная так, как ее и нужно есть: на теплом калаче, булке с ручками, как у корзины… Что Вы теперь об этом думаете? Она долго молчала, смотрела перед собой, и затем с глубокой серьезностью сказала: «Но у него были такие красивые усы», - усы эти были пятьдесят лет назад, но она видела их перед собой в свой смертный час, это были ее последние слова – так закончилась ее сказка.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК:

Мерзкое старичье со своей нигилистической болтовней! «При египетском дворе» - всё это далеко в прошлом, от Египта остались одни верблюды.

СТАРИК №1:

Что Вы, осталось гораздо больше! Здесь вступает вундеркинд Пьерино, послушайте, молодой человек…

(достает газету, читает)

Десятилетний итальянский вундеркинд Пьерино Гамба дирижировал Ливерпульским оркестром на Харингей-арене4, в присутствии десяти тысяч слушателей. В черном бархатном болеро с белым воротником и манжетами, в белых носочках, он дирижировал Неоконченной симфонией Шуберта и Пятой симфонией Бетховена. Еще не затихли последние звуки, как слушатели вскочили на ноги и осыпали Пьерино продолжительными аплодисментами. Обратите внимание: пианист-вундеркинд вступает на заготовленный родителями подиум – однажды его звали Моцарт, в другой раз – Лист, теперь вот: Пьерино… Он вступает в хоровод, продолжает ряд великих, цикл продолжается, столетия перепрыгивают друг через друга, но всё остается по-прежнему. Культурный круг продолжает дышать – а ведь даже Вы однажды прекратите дышать, молодой человек – навсегда!

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК:

Еще чего! Я дышу, я вдыхаю, нет, я ингалируюсь тем фактом, что Ваши сказки лопаются и Вам, как и всем остальным, нужно вернуться к неприукрашенной действительности.

СТАРИК №1:

Не без этого. Сначала была деревня, уже тогда наполовину литовская, девять месяцев босиком, три – в деревянных башмаках; мой отец родился в год кометы Донати, но это ему не слишком пригодилось, он больше занимался мешками с картошкой; столетие, когда из Сицилии будут возить люпин5, было еще далеко, и ему приходилось таскать мешки. Потом я странствовал, причины – не имеют значения, тогда в качестве действительности выступали помещик и жандарм. Итак, сначала – странствовать, обивать пороги, маленькими шажками, по кривой – к сцеплению, потом – в купе без крыши. Затем – найти на бирже труда работу посредника по продаже искусственных глаз. В одном магазине говорят, что в коллекции не хватает негритянских глаз, а именно их больше всего спрашивают, во втором же хотели глаза с красными жилками, впрочем, это всё были трудности локального порядка. Потом – штамповка башмачных колпачков, 3 тысячи в день, вечером – продажа колбасы, высохшие ломти и жесткие концы продавцы сжирают сами, высокооплачиваемые индейкобойцы забивают птицу, предварительно ощипав перья, обычное дело – ничего very nice и very beautiful… От широт, где царствует транс, до земель липкой, жирной пульке6масса разнообразных действительностей, но от них я не поумнел.

ДРУГОЙ СТАРИК:

Выйди снова и вернись домой. Насколько мне известно, все мы были не слишком-то дома, и поскольку у нас не было money, мы подделывали паспорта и с их помощью пересекали темные и желтые реки. Столетие простиралось перед нами пампасами и саваннами. Бросать лассо бок о бок с гаучо, пасти стада с вакейро7; я обрывал колючки с кактусов, чтобы прокормить скотину. В тот год мне было 15, казалось, что солнце подошло слишком близко – 60°, из-под копыт выбивается огонь, коровье вымя, изъеденное клещами, жесткое, будто каменное, небо прозрачно до бесконечности, вся страна – симфония из пепла.

Потом я был Белым человеком… Когда на хлопковых плантациях негров били по темени кнутами из дерева гикори8, их кудри пылились, но я должен был это делать, мои brother`ы хотели модернизировать свои яхты или обеспечить лучшие социальные условия своим конюшим. Потом – на рисовые поля, на поля индигоферы, на рынки: я покупал несколько партий отборных рук – если рабочие сопротивлялись, им на спину бросали кошек, а в раны заливали перечный чай. Регентша из культурных стран получала букет орхидей, который цвел шесть недель, если за ним как полагается ухаживали в Бразилии, к его созданию был причастен и я, пусть и на самом низком уровне, где носятся пантеры и гремучие змеи.

Всё это действительности – но на что они нацелены – на кости, на мускулы, вплоть до разреженных слоев атмосферы и спирохет – где они остаются и что оставляют за собой? Когда я теперь оглядываюсь назад, всё это кажется мне совершенно невероятным, совершенно воображаемым; все мы составляем одно-единственное Я, но каждый час мы пробиваем в нем дыры, мы многое унаследовали, но разбиваем это наследство вдребезги, мы свиваем себе венки из пожаров пампы и ванадия, спим на верблюжьем навозе и шкурах лам, переживаем всё это, а потом однажды вечером сидим здесь и говорим во тьму…

СТАРИК №1:

Но мы совсем удалились от темы, я же говорил вот что: без результата, без приговора – в бездну – невозможно – нужно поговорить об этом как-нибудь. Раньше казалось, что всё отлично: юность, зрелость, серебряные свадьбы, но когда сейчас собираешь всё это вместе, понимаешь, что значило оно не больше, чем какой-нибудь сердечник луговой. Но что-то же должно быть, что-то же все-таки есть! Внутренний мир, в котором мы без устали блуждаем туда-сюда, проверяем, прослушиваем, получаем директивы; неужели во мне – ложь, нет, что-то же должно быть!

ДРУГОЙ СТАРИК:

Не надо этого фаустианства, кофе у Вас хороший, а весь верхний Пеней9 можно заменить, как мыльные пузыри. Любезный друг, а что, собственно, должно быть? Вы же знаете, как мы были заняты, в то время мы пили сок желанных растений и дрейфовали по опьяняющим потокам. Небеса менялись, образы рушились. Да и само по себе то, что не ищет выхода наружу, – не самое лучшее. Тот, кто хочет многое познать, должен много играть.

ДРУГОЙ СТАРИК:

Или, быть может, этого результата можно достигнуть путем интеллектуальной деятельности? Я был посыльным в Пасадане у Джонни Макферсона, который чистил большой телескоп специальными тряпками, там я кое-что узнал. Знаете, сколько на Земле видов животных? Это не имеет прямого отношения к нашему разговору, но их – 3 миллиона, до 1930 г. среди них было 750 тыс. насекомых, больше всего жуков – 250 тыс., из них 35 тыс. – долгоносики, вот это результаты. Может быть, Вам принесет какую-нибудь пользу знание о том, что выработка металлической меди из неметаллической руды была одним из чудовищнейших завоеваний человека; ведущая свою родословную из каменного века, эта руда плавится лишь при температуре 1083°, этот жар хотел найти себе выход… За две тысячи лет до Христа, с мехами посередине… Совершенно точно, одна из величайших радостей всех времен случилась тогда в верховьях Нила! А связующие нити интеллекта от Монтескьё до Сунь Ятсена10, от английской государственной службы до китайского проверочного юаня11 – в Пасадене были определенные интеллектуальные достижения, но смогут ли они привести к тому результату, о котором говорите Вы, известно только Вам.

ПЕРВЫЙ СТАРИК:

Нет, под внутренним миром я понимаю нечто другое – нечто, что принуждает нас быть тем, что мы есть. Пять лет рисовать Джоконду, пять лет склоняться над ней, молчать, никому её не показывать, не продавать – что против этого Рафаэль, приезжавший каждое утро ко двору в сопровождении шестидесяти учеников. В комнате, где он писал ее, были: обломки эллинских статуй, были египетские боги с песьими головами из черного гранита, геммы гностиков с волшебными письменами, византийские пергаменты, твердые, как слоновая кость, с начертанными на них отрывками греческих поэм, считающихся утерянными навсегда, глиняные черепки с ассирийской клинописью, манускрипты персидских магов, оправленные в железный пергамент, папирусы из Мемфиса, прозрачные и тонкие, как лепестки цветов… Он преображался, держался, покорялся всему этому, быть может, пять лет он прожил, обращенный внутрь своих видений12.

ДРУГОЙ СТАРИК:

Чудесно! Но Вы говорите о Средневековье кабинетов с их склянками и фиолями, считается, что ничего подобного сегодня представить себе невозможно. Всегда говорят: человек, но забывают о его мутациях. Сегодня внутренний мир выглядит так: последовательность методически определенных предметных областей: зоология, физика, генетика. Потом организации по восстановлению и покаянию: Армия Спасения, Христианская наука, мормоны, храмы в пустыне, а на Западе – кроткие чревовещатели синтеза. Но это все – гигантские ископаемые, стандартизированные удобства, вылизанные упаковки. Ваше замечание о Леонардо заставляет меня задать вопрос: приходилось ли Вам иметь дело с единственным действительно волнующим феноменом нашего века – продуктивным началом? И что это вообще такое? Состояния, полные сомнений… Быть одновременно захваченным и непричастным… Знаете ли Вы, что такое осмос13? Об этом нужно помнить всегда! Пропускать через себя божественные пары, пифийский дым, эманации невообразимых существ… Материализации… А потом смотреть на клубы трезво, как торговец табаком, который выкладывает на прилавок папиросы с мундштуком или без… И при этом умудряться еще и обманывать клиентов. Состояния, полные сомнений, но не более сомнительные, чем любая человеческая ткань.

Настроения, те или иные, а за ними – слова, внутренние и внешние впечатления, а между ними – жажда их языкового освоения. Мышление, которое держится на наблюдениях, числовых рядах, статистиках, процентах… Вышколенное мышление, всё это хорошо… Но есть и другое мышление, которое движется среди еще не существующего, в воображаемом: мышление как выражение – вот какое мышление, а всякие искажения и мечты – потом.

Итак, язык возник из анимальных звуков, и сегодня – перед нами человечество в спазмах словообразования, сначала эпилептоидного, а затем отчетливо катартического характера. Стиль – это преувеличение; выражение: заносчивость и подавление… Такова скверная методика, с помощью которой движется дух. Он тщеславен и празден в те мгновения, когда серьезность и печаль покидают его. Вероятно, за всем этим стоит нечто содействующее молчанию, на этот факт намекает стих из Откровения: «Скрой, что говорили семь громов, и не пиши сего»14. Все основные вопросы души вновь были оставлены без ответа, в том числе и вопрос об ее отношении к телу: mens sana in corpore sano, гремят легионы, трепещут флаги с орлами! Все вместе: переплывать через канал с раковой опухолью в животе, умирать в шесть вечера от туберкулеза легких и любить от чистого сердца с 2.00 до 2.15 пополудни. Постоянно происходит что-то из ряда вон. Но это еще золото по сравнению с первым номером. Здесь перед нами – вопрос об истине, добре и красоте. Для одного прекрасен языческий пейзаж, написанный маслом, для второго истинны заявления правительства, для третьего благом являются заведения, рекламирующие себя следующим образом: «Один из редких отелей, где мясо разрезают на глазах у гостей. Никакого северного ветра» – так релятивизируется в нас древняя римская Виртус.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК:

Вы вообще когда-нибудь развлекаетесь?.. Что бы Вы под этим ни понимали, где бы то ни было – в Берлине или в своем каллиграфическом вакууме? Чем отличается фаллос от насоса? У Вас – ничем!

СТАРИК №1:

Да, мы хотим посвятить себя юности, которая столь открыто стоит перед нами. Итак, молодой человек, если бы я правил континентами, прежде всего, я запретил бы двойные имена, столь распространенные в некоторых странах; для этих обрубков индивидуальностей достаточно и короткого слова. Потом я перешел бы на архаическое время: два раза по двенадцать часов, I-XII, для ночных часов в расписаниях можно, как и тогда, подчеркивать минуты. Потом: гамаки! Много спать – само по себе совершенно непонятное и бессмысленное занятие, зато самое долгоиграющее косметическое средство во всей биологии! Не нужно слишком много солнца, свет будет обесценен, сумерки – самое подходящее для человечества освещение. И потом: неизменная окружающая среда, в темноте виды держатся дольше, на глубоководье есть существа, сохранившиеся со времен палеозоя. И, наконец, осторожно, апокалиптично – семиглавый зверь из моря и двурогий из земли всегда были тут!

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК:

Я иногда читаю иностранные газеты, понимаю всё, что пишут, за исключением шуток: так и с Вами. Бабушка без даты, дедушка с неизвестным размером обуви, внуки с мутировавшими мозгами, внутреннее на границе с внешним, путь души к эпилептоиду – почему Вы вообще до сих пор сидите здесь, перед своими сахарницами?

ПЕРВЫЙ СТАРИК:

Не думаю, что говорю исключительно от имени Средневековья, да и Вы вряд ли возражаете мне от имени пандемония наших дней. Для меня тезис о мутации вновь стал догмой и некоей интеллектуальной попыткой скрыть тот факт, что сегодня не различаются причинность и глубина. Но молодой человек прав: почему мы, собственно, до сих пор здесь? Насколько мне известно, мы достаточно далеки от семьи и от человечности, увенчиваем могилы, блуждаем среди мертвых. Разве что иногда нас посещает смесь интеллекта и нравственности, купленная втридорога, не особо затрудняясь нашим присутствием… Некий выключатель, берущий в руки диафрагму, вкладывающий себе в волосы оливу, а розу – в рот… Она не особо затрудняется, прекрасная и испорченная, и в один момент кажется, что ты попал в положение, в каком Леде явился Зевс, только на этот раз к Леде, не столь переоцененной.

Разумеется, можно было бы и уйти. Но стоит ли придавать смерти оттенок чего-то насильственного, ведь она должна относиться к радостям духа, и может его услаждать. Праздник прошел, бросим взгляд на букеты, как оцепенели розы, как никнут увядающие гладиолусы. Весь праздник, до самого конца, был чистой импровизацией. Мы жили не так, как должны были, писали не то, что думали, думали не о том, чего ждали, и то, что осталось – не то, что мы задумывали.

ДРУГОЙ СТАРИК:

…или еще такие часы, когда вспоминается, сколько в нас уже умершего… Виски, нежные виски… По-детски сладостные слова… Страдания, которые были напрасны… Слезы, которые текли рядом с нами… Всё прахом, так много часов, вновь канувших в безвестность, часов, которые продолжают жить только во мне, пока я есть, в моих мыслях, взглядах, которые нельзя оставить и невозможно познать…

ДРУГОЙ СТАРИК:

Так сильно любить свет – это античная реминисценция, присягать теням – уже христианская.

ДРУГОЙ СТАРИК:

А за всем этим – финал Запада: верить в существование хоть чего-нибудь. Постоянно убегать от этого чего-нибудь, постоянно убегать среди табунов коней, скоплений мамонтов, катастроф толстокожих толп, громоздя отрицание на уничтожение, разнос на разрушение, чуму на яды – чтобы потом, однажды вечером, снова сидеть и верить в существование хоть чего-нибудь. Немыслимый, неуловимый, трагический путь в глубину, его нельзя прервать, эта раса пойдет по нему до конца.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК:

  1   2   3

перейти в каталог файлов


связь с админом