Главная страница

Ницше. По ту сторону добра и зла. Фридрих НицшеПо ту сторону добра и зла


Скачать 1.09 Mb.
НазваниеФридрих НицшеПо ту сторону добра и зла
АнкорНицше. По ту сторону добра и зла.pdf
Дата26.06.2018
Размер1.09 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаNitsshe_Po_tu_storonu_dobra_i_zla.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#42203
страница1 из 20
Каталогid53628267

С этим файлом связано 9 файл(ов). Среди них: Nitsshe_Sumerki_idolov.pdf, Nitsshe_Rozhdenie_tragedii.pdf, Nitsshe_Kak_stanovyatsya_samim_soboy.pdf, Nitsshe_Po_tu_storonu_dobra_i_zla.pdf, Nitsshe_Strannik_i_ego_ten.pdf, Nitsshe_K_genealogii_morali.pdf, Шпора для экз.doc, Ответы на экз билеты.docx, Задачи с ответами на экз.doc.
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20


Фридрих Ницше
По ту сторону добра и зла
http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=154351
По ту сторону добра и зла: Азбука-классика; Санкт-
Петербург; 2006
ISBN 5-91181-042-5
Аннотация
«По ту сторону добра и зла» (1886) – этапная работа
Фридриха Ницше, которая предваряет заключительный,
наиболее интенсивный период его творчества,
отмеченный подведением философских итогов предшествующей человеческой истории и предвидением важнейших социальных и духовных коллизий ХХ века.
Идея сверхчеловека, сформулированная в книге «Так говорил Заратустра», развивается в новом сочинении
Ницше в форме отточенных аналитических афоризмов,
в которых сконцентрирована острая авторская критика современности – ее философии, науки, искусства,
политики и, главное, морали. На страницах этой пророческой работы, не случайно имеющей подзаголовок
«Прелюдия к философии будущего», немецкий мыслитель предсказал и грядущий распад европейской духовности,
и «восстание масс» с последующим воцарением
«грядущего хама», и нивелирование личности под флагом
всеобщего равенства людей, и грандиозную борьбу за мировое господство, и тоталитаризм как следствие демократизации Европы. Неизбежность этих событий и явлений продиктована, по мысли Ницше, чреватой тиранией «моралью рабов», которой отравлено его время и над которой он призывает возвыситься философов будущего, способных, как ему представляется, стать по ту сторону добра и зла.

Содержание
ПРЕДИСЛОВИЕ
16
ОТДЕЛ ПЕРВЫЙ:
20 1
20 2
22 3
25 4
27 5
28 6
30 7
32 8
33 9
34 10 36 11 39 12 43 13 46 14 47 15 49 16 50 17 52 18 54 19 55 20 59 21 61

22 64 23 66
ОТДЕЛ ВТОРОЙ:
68 24 68 25 70 26 73 27 77 28 78 29 81 30 82 31 84 32 86 33 89 34 90 35 94 36 95 37 98 38 99 39 100 40 102 41 104 42 106 43 107 44 108
ОТДЕЛ ТРЕТИЙ:
113 45 113

46 115 47 118 48 121 49 123 50 124 51 125 52 126 53 128 54 129 55 131 56 133 57 135 58 136 59 140 60 142 61 143 62 147
ОТДЕЛ ЧЕТВЁРТЫЙ:
152 63 152 64 153 65 154 65а
155 66 156 67 157 68 158 69 159

70 160 71 161 72 162 73 163 73а
164 74 165 75 166 76 167 77 168 78 169 79 170 80 171 81 172 82 173 83 174 84 175 85 176 86 177 87 178 88 179 89 180 90 181 91 182 92 183 93 184 94 185

95 186 96 187 97 188 98 189 99 190 100 191 101 192 102 193 103 194 104 195 105 196 106 197 107 198 108 199 109 200 110 201 111 202 112 203 113 204 114 205 115 206 116 207 117 208 118 209 119 210 120 211

121 212 122 213 123 214 124 215 125 216 126 217 127 218 128 219 129 220 130 221 131 222 132 223 133 224 134 225 135 226 136 227 137 228 138 229 139 230 140 231 141 232 142 233 143 234 144 235 145 236 146 237

147 238 148 239 149 240 150 241 151 242 152 243 153 244 154 245 155 246 156 247 157 248 158 249 159 250 160 251 161 252 162 253 163 254 164 255 165 256 166 257 167 258 168 259 169 260 170 261 171 262 172 263

173 264 174 265 175 266 176 267 177 268 178 269 179 270 180 271 181 272 182 273 183 274 184 275 185 276
ОТДЕЛ ПЯТЫЙ:
277 186 277 187 281 188 282 189 286 190 288 191 290 192 292 193 295 194 297 195 300 196 301 197 302

198 303 199 305 200 308 201 310 202 314 203 318
ОТДЕЛ ШЕСТОЙ:
322 204 322 205 327 206 330 207 333 208 338 209 344 210 348 211 351 212 354 213 358
ОТДЕЛ СЕДЬМОЙ:
361 214 361 215 363 216 364 217 365 218 366 219 368 220 370 221 372

222 374 223 375 224 377 225 382 226 385 227 386 228 388 229 392 230 395 231 400 232 402 233 405 234 406 235 407 236 408 237 409 238 410 239 412
ОТДЕЛ ВОСЬМОЙ:
417 240 417 241 420 242 424 243 427 244 428 245 433 246 436

247 438 248 441 249 442 250 443 251 444 252 449 253 452 254 455 255 460 256 462
ОТДЕЛ ДЕВЯТЫЙ:
468 257 468 258 470 259 472 260 474 261 481 262 484 263 489 264 492 265 494 266 496 267 497 268 498 269 501 270 506 271 508

272 509 273 510 274 511 275 513 276 514 277 515 278 516 279 517 280 518 281 519 282 520 283 522 284 523 285 524 286 525 287 526 288 527 289 528 290 530 291 531 292 532 293 533 294 535 295 536 296 540
С ВЫСОКИХ ГОР
542

Фридрих Ницше
По ту сторону
добра и зла.
Прелюдия к
философии будущего.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Предположив, что истина есть женщина, – как?
разве мы не вправе подозревать, что все философы,
поскольку они были догматиками, плохо понимали женщин? что ужасающая серьезность, неуклюжая назойливость, с которой они до сих пор относились к истине, были непригодным и непристойным средством для того, чтобы расположить к себе именно женщину. Да она и не поддалась соблазну
– и всякого рода догматика стоит нынче с унылым и печальным видом. Если только она вообще еще стоит! Ибо есть насмешники, утверждающие, что она пала, что вся догматика повержена, даже более того, – что она находится при последнем издыхании.

Говоря серьезно, есть довольно прочные основания для надежды, что всякое догматизирование в философии, какой бы торжественный вид оно ни принимало, как бы ни старалось казаться последним словом, было только благородным ребячеством и начинанием; и быть может, недалеко то время,
когда снова поймут, чего, собственно, было уже достаточно для того, чтобы служить краеугольным камнем таких величественных и безусловных философских построек, какие возводились до сих пор догматиками, – какое-нибудь народное суеверие из незапамятных времен (как, например,
суеверие души, еще и доныне не переставшее бесчинствовать под видом суеверных понятий
«субъект» и Я), быть может, какая-нибудь игра слов,
какой-нибудь грамматический соблазн или смелое обобщение очень узких, очень личных, человеческих,
слишком человеческих фактов. Будем надеяться, что философия догматиков была только обетованием на тысячелетия вперед, подобно тому как еще ранее того астрология, на которую было затрачено, быть может, больше труда, денег, остроумия, терпения,
чем на какую-нибудь действительную науку, – ей и ее «сверхземным» притязаниям обязаны Азия и
Египет высоким стилем в архитектуре. Кажется, что все великое в мире должно появляться сначала
в форме чудовищной, ужасающей карикатуры,
чтобы навеки запечатлеться в сердце человеческом:
такой карикатурой была догматическая философия,
например учение Веданты в Азии и платонизм в
Европе. Не будем же неблагодарны по отношению к ней, хотя мы и должны вместе с тем признать,
что самым худшим, самым томительным и самым опасным из всех заблуждений было до сих пор заблуждение догматиков, именно, выдумка Платона о чистом духе и о добре самом по себе. Но теперь, когда оно побеждено, когда Европа освободилась от этого кошмара и по крайней мере может наслаждаться более здоровым… сном, мы, чью задачу составляет само бдение, являемся наследниками всей той силы,
которую взрастила борьба с этим заблуждением.
Говорить так о духе и добре, как говорил Платон, – это значит, без сомнения, ставить истину вверх ногами и отрицать саму перспективность, т. е. основное условие всяческой жизни; можно даже спросить,
подобно врачу: «откуда такая болезнь у этого прекраснейшего отпрыска древности, у Платона? уж не испортил ли его злой Сократ? уж не был ли
Сократ губителем юношества? и не заслужил ли он своей цикуты?» – Но борьба с Платоном, или, говоря понятнее и для «народа», борьба с христианско- церковным гнетом тысячелетий – ибо христианство
есть платонизм для «народа», – породила в Европе роскошное напряжение духа, какого еще не было на земле: из такого туго натянутого лука можно стрелять теперь по самым далеким целям. Конечно,
европеец ощущает это напряжение как состояние тягостное; и уже дважды делались великие попытки ослабить тетиву, раз посредством иезуитизма,
другой посредством демократического просвещения
– последнее при помощи свободы прессы и чтения газет в самом деле может достигнуть того, что дух перестанет быть «в тягость» самому себе! (Немцы изобрели порох – с чем их поздравляю! но они снова расквитались за это – они изобрели прессу.) Мы же, не будучи ни иезуитами, ни демократами, ни даже в достаточной степени немцами, мы, добрые европейцы и свободные, очень свободные умы, – мы ощущаем еще и всю тягость духа и все напряжение его лука! а может быть, и стрелу, задачу, кто знает?
цель…
Сильс-Мария, Верхний Энгадин, июнь 1885

ОТДЕЛ ПЕРВЫЙ:
О ПРЕДРАССУДКАХ
ФИЛОСОФОВ
1
Воля к истине, которая соблазнит нас еще не на один отважный шаг, та знаменитая истинность,
о которой до сих пор все философы говорили с благоговением, – что за вопросы предъявляла уже нам эта воля к истине! Какие странные,
коварные, достойные внимания вопросы! Долго уже тянется эта история – и все же кажется, что она только что началась. Что же удивительного, если мы наконец становимся недоверчивыми, теряем терпение, нетерпеливо отворачиваемся? Если мы,
в свою очередь, учимся у этого сфинкса задавать вопросы? Кто собственно тот, кто предлагает нам здесь вопросы? Что собственно в нас хочет
«истины»? – Действительно, долгий роздых дали мы себе перед вопросом о причине этого хотения, пока не остановились окончательно перед другим, еще более глубоким. Мы спросили о ценности этого хотения.

Положим, мы хотим истины, – отчего же лучше не лжи? Сомнения? Даже неведения? Проблема ли ценности истины предстала нам, или мы подступили к этой проблеме? Кто из нас здесь Эдип? Кто сфинкс? Право, это какое-то свидание вопросов и вопросительных знаков. И поверит ли кто, что в конце концов нам станет казаться, будто проблема эта еще никогда не была поставлена, будто впервые мы и увидали ее, обратили на нее внимание, отважились на нее? Ибо в этом есть риск, и, может быть, большего риска и не существует.

2
«Как могло бы нечто возникнуть из своей противоположности? Например, истина из заблуждения? Или воля к истине из воли к обману?
Или бескорыстный поступок из своекорыстия? Или чистое, солнцеподобное, созерцание мудреца из ненасытного желания? Такого рода возникновение невозможно; кто мечтает о нем, тот глупец, даже хуже; вещи высшей ценности должны иметь другое,
собственное происхождение, – в этом преходящем,
полном обольщений и обманов ничтожном мире,
в этом сплетении безумств и вожделений нельзя искать их источников! Напротив, в недрах бытия, в непреходящем, в скрытом божестве, в «вещи самой по себе» – там их причина, и нигде иначе!» –
Такого рода суждение представляет собою типичный предрассудок, по которому постоянно узнаются метафизики всех времен; такого рода установление ценности стоит у них на заднем плане всякой логической процедуры; исходя из этой своей «веры»,
они стремятся достигнуть «знания», получить нечто такое, что напоследок торжественно скрещивается именем «истины». Основная вера метафизиков есть вера в противоположность ценностей. Даже
самым осторожным из них не пришло на ум усомниться уже здесь, у порога, где это было нужнее всего, – хотя бы они и давали обеты следовать принципу «de omnibus dubitandum». А усомниться следовало бы, и как раз в двух пунктах: во- первых, существуют ли вообще противоположности и, во-вторых, не представляют ли собою народные расценки ценностей и противоценности, к которым метафизики приложили свою печать, пожалуй,
только расценки переднего плана, только ближайшие перспективы, к тому же, может быть, перспективы из угла, может быть, снизу вверх, как бы лягушачьи перспективы, если употребить выражение, обычное у живописцев. При всей ценности, какая может подобать истинному, правдивому, бескорыстному,
все же возможно, что иллюзии, воле к обману,
своекорыстию и вожделению должна быть приписана более высокая и более неоспоримая ценность для всей жизни. Возможно даже, что и сама ценность этих хороших и почитаемых вещей заключается как раз в том, что они состоят в фатальном родстве с этими дурными, мнимо противоположными вещами,
связаны, сплочены, может быть, даже тождественны с ними по существу. Может быть! – Но кому охота тревожить себя такими опасными «может быть»! Для этого нужно выжидать появления новой
породы философов, таких, которые имели бы какой- либо иной, обратный вкус и склонности, нежели прежние, – философов опасного «может быть» во всех смыслах. – И, говоря совершенно серьезно, я вижу появление таких новых философов.

3
После довольно долгих наблюдений над философами и чтения их творений между строк я говорю себе, что большую часть сознательного мышления нужно еще отнести к деятельности инстинкта, и даже в случае философского мышления; тут нужно переучиваться,
как переучивались по части наследственности и «прирожденного». Сколь мало акт рождения принимается в счет в полном предшествующем и последующем процессе наследования, столь же мало противоположна «сознательность» в каком- либо решающем смысле инстинктивному, – большею частью сознательного мышления философа тайно руководят его инстинкты, направляющие это мышление определенными путями. Да и позади всей логики, кажущейся самодержавной в своем движении, стоят расценки ценностей, точнее говоря, физиологические требования, направленные на поддержание определенного жизненного вида.
Например, что определенное имеет большую ценность, нежели неопределенное, иллюзия –
меньшую ценность, нежели «истина», – такого рода оценки, при всем их важном руководящем значении
для нас, все же могут быть только оценками переднего плана картины, известным родом niaiserie,
потребной как раз для поддержки существования таких созданий, как мы. Предположив именно, что вовсе не человек есть «мера вещей»…

4
Ложность суждения еще не служит для нас возражением против суждения; это, быть может,
самый странный из наших парадоксов. Вопрос в том, насколько суждение споспешествует жизни,
поддерживает жизнь, поддерживает вид, даже,
возможно, способствует воспитанию вида; и мы решительно готовы утверждать, что самые ложные суждения (к которым относятся синтетические суждения a priori) – для нас самые необходимые, что без допущения логических фикций, без сравнивания действительности с чисто вымышленным миром безусловного, самотождественного, без постоянного фальсифицирования мира посредством числа человек не мог бы жить, что отречение от ложных суждений было бы отречением от жизни, отрицанием жизни. Признать ложь за условие, от которого зависит жизнь, – это, конечно, рискованный способ сопротивляться привычному чувству ценности вещей,
и философия, отваживающаяся на это, ставит себя уже одним этим по ту сторону добра и зла.

5
Если что побуждает нас смотреть на всех философов отчасти недоверчиво, отчасти насмешливо, так это не то, что нам постоянно приходится убеждаться, насколько они невинны,
как часто и как легко они промахиваются и заблуждаются, говоря короче, не их ребячество и детское простодушие, а то обстоятельство,
что дело у них ведется недостаточно честно:
когда все они дружно поднимают великий и добродетельный шум каждый раз, как только затрагивается проблема истинности, хотя бы только издалека. Все они дружно притворяются людьми,
якобы дошедшими до своих мнений и открывшими их путем саморазвития холодной, чистой, божественно беззаботной диалектики (в отличие от мистиков всех степеней, которые честнее и тупее их, –
эти говорят о «вдохновении»), – между тем как в сущности они с помощью подтасованных оснований защищают какое-нибудь предвзятое положение,
внезапную мысль, «внушение», большей частью абстрагированное и профильтрованное сердечное желание. – Все они дружно адвокаты, не желающие называться этим именем, и даже
в большинстве пронырливые ходатаи своих предрассудков, называемых ими «истинами», –
очень далекие от мужества совести, которая признается себе именно в этом; очень далекие от хорошего вкуса мужества, которое дает понять это также и другим, все равно, для того ли,
чтобы предостеречь друга или недруга, или из заносчивости и для самоиздевательства. Настолько же чопорное, насколько и благонравное тартюфство старого Канта, с которым он заманивает нас на потайные диалектические пути, ведущие, вернее,
совращающие к его «категорическому императиву», –
это зрелище у нас, людей избалованных, вызывает улыбки, так как мы не находим ни малейшего удовольствия наблюдать за тонкими кознями старых моралистов и проповедников нравственности. Или еще этот фокус-покус с математической формой,
в которую Спиноза заковал, словно в броню, и замаскировал свою философию, – в конце концов
«любовь к своей мудрости», если толковать это слово правильно и точно, – чтобы заранее поколебать мужество нападающего, который осмелился бы бросить взгляд на эту непобедимую деву и
Палладу-Афину: как много собственной боязливости и уязвимости выдает этот маскарад больного отшельника!

6
Мало-помалу для меня выяснилось, чем была до сих пор всякая великая философия: как раз самоисповедью ее творца, чем-то вроде memoires,
написанных им помимо воли и незаметно для самого себя; равным образом для меня выяснилось,
что нравственные (или безнравственные) цели составляют в каждой философии подлинное жизненное зерно, из которого каждый раз вырастает целое растение. В самом деле, мы поступим хорошо (и умно), если для выяснения того,
как, собственно, возникли самые отдаленные метафизические утверждения данного философа,
зададимся сперва вопросом: какая мораль имеется в виду (имеется им в виду)? Поэтому я не думаю,
чтобы «позыв к познанию» был отцом философии,
а полагаю, что здесь, как и в других случаях,
какой-либо иной инстинкт пользуется познанием (и незнанием!) только как орудием. А кто приглядится к основным инстинктам человека, исследуя, как далеко они могут простирать свое влияние именно в данном случае, в качестве вдохновляющих гениев
(или демонов и кобольдов), тот увидит, что все они уже занимались некогда философией и что каждый из
них очень хотел бы представлять собою последнюю цель существования и изображать управомоченного господина всех остальных инстинктов. Ибо каждый инстинкт властолюбив; и, как таковой, он пытается философствовать. Конечно, у ученых, у настоящих людей науки дело может обстоять иначе –
«лучше», если угодно, – там может действительно существовать нечто вроде позыва к познанию, какое- нибудь маленькое независимое колесо часового механизма, которое, будучи хорошо заведено,
работает затем бодро без существенного участия всех остальных инстинктов ученого. Настоящие
«интересы» ученого сосредоточиваются поэтому обыкновенно на чем-нибудь совершенно ином,
например на семействе, или на заработке, или на политике; и даже почти все равно, приставлена ли его маленькая машина к той или иной области науки и представляет ли собою «подающий надежды»
молодой труженик хорошего филолога, или знатока грибов, или химика: будет он тем или другим, это не характеризует его. Наоборот, в философе нет совершенно ничего безличного, и в особенности его мораль явно и решительно свидетельствует, кто он такой, т. е. в каком отношении по рангам состоят друг с другом сокровеннейшие инстинкты его природы.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

перейти в каталог файлов
связь с админом