Главная страница
qrcode

Химик-скелет. Книга первая. Книга первая химик-скелет и бледнокожая элен


НазваниеКнига первая химик-скелет и бледнокожая элен
АнкорХимик-скелет. Книга первая.pdf
Дата23.10.2017
Размер0.76 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаKhimik-skelet_Kniga_pervaya.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипКнига
#30837
страница12 из 15
Каталог
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15
– А тебе слабо? Или как у Моха с печенью что-то не так?

– Так я первым предложил.
– Ну так если такой смелый, покажи, научи, – не сдается Валентин.
Эльвира поражена его смелостью и умением держаться. А Реброву кажется, что вместо вина в стаканах плещется разведенный с водой сок. И кто сказал, что от вина пья- неют? Он выпивает попеременно молдавское, грузинское, рейнское, испанское. Белое за- пивает красным и наоборот.
Костян, устав от тухлых подначек, переходит к откровенному нытью:
– Народ у нас тупой. Ему только на халяву. Не, с таким народом никакого уровня жизни не получится. Лишь бы лампочку в подъезде стырить. Блин, даже фильмы нор- мальные снять не умеют. Лажа сплошная по телеку, Петросяны всякие уроды. Немцы чет- кие люди, а у америкосов бабла до кучи. Они кого хочешь купят.
– Хотела бы я уехать на Багамы! – восклицает Эльвира.
– А что там делать? Ламбаду танцевать? – интересуется с ухмылкой Алмаз.
– Почему? Работать в пляжном баре или на рынке сувенирами торговать.
Алмаз чешет необъятную свою репу.
– Так у нас на Центральном рынке можно торговать.
Эльвира выкатывает глаза.

– Что? Стоя на деревянной коробке, среди куч мокрого картона? И в окружении бабок что ли наших?
– Да бабок у тебя много будет, – мрачно шутит Костян.
Ребров как будто переживает второе детство. Его охватывает неземная, блаженная горячечность, когда от простых мыслей, нестройных намеков, кружится голова…
В какой-то момент Валентин как будто видит себя со стороны, обнаруживая взгро- моздившимся на стул и со стаканом в руке произносящим пламенную речь.
– За что я выступаю? – почти кричит он. – За науку, за то, чтобы не отвергать чет- ких и ясных вещей. Ведь какие люди негодяи! быстро перекрасились. Вчера были комму- нистами, сегодня демократы. А как выборы профорга факультета, так выбирают того, кто нужен деканату. Понимаете?! А религия? Посмотрите, как все ударились сейчас в рели- гию. По-существу, пытаются ввергнуть нас в новое Средневековье. Я как-то спросил у профессора: вы материалист или идеалист? А он мне в ответ, что жизнь многообразна.
Нет, я не понимаю, как можно быть таким хамелеоном! И эта сейчас новомодная привыч- ка прикрываться именем Господа Бога. Да, я объявляю себя личным врагом Господа Бога!
В последнюю фразу Валентин вложил весь пыл юной души и даже, кажется, плю- нул в потолок, то есть в небо. Правда, плевок вернулся хозяину. И все же было в этой фра- зе много искреннего.
И тут происходит катастрофа. Костян, кривляясь, косясь, вытаскивает из кармана
Алмаза деньги. Эльвира смотрит на эту сцену насмешливыми глазами, такими насмешли- выми, что Реброву делается щекотно на сердце. Он смеется, сам не зная чему. Ему вдруг хочется показать себя презирающим любые условности. Он хочет нагло подшутить над новым товарищем или, пожалуй, даже унизить, наказать его из одной прихоти. Валентин легко вырывает пачку денег и кладет в свой карман. Потом он прикладывает палец к гу- бам, делает громкое «тс»!
Пропажа обнаруживается очень скоро. Вдруг Алмаз начинает реветь.
– Где деньги? Куда деньги делись? – Он вскакивает с места, бросается к своей куртке и там не обнаруживает. На него страшно смотреть, он кружится на месте как вол- чок. – Я же должен был съехать с общаги, заплатить хозяйке за квартиру. Теперь на что я буду жить?!
Костян почему-то отворачивается. У Валентина есть еще возможность отвести огонь от себя. Но он слишком пьян, мысли мешаются, язык отказывается выговаривать нужные слова. Реброву кажется, что все происходящее вокруг – веселая шутка.
И тут Эльвира замечает совершенно холодным, как пересыпанный солью лед, го- лосом:

– Деньги Валек взял. Я видела.
Ребров чувствует приближение чего-то потного, разъяренного. Потом комната не- ожиданно странно вздрагивает. Валентин с удивлением обнаруживает себя лежащим на полу. Костян склонился над ним. Загрубевшая кожа костяновских кулаков царапает лоб, щеки. Но хмель спасает моего героя. Два-три, к счастью, не сильных удара, как от мячика, отскакивает от распухшего лица. Алмаз хочет добавить от себя, но тут обнаруживает про- пажу и радостный возвращается к выпивке. Затем Эльвира помогает Реброву подняться на ноги и вместе с Костяном транспортирует на лишенную матраса кровать в углу. Валентин немедленно проваливается в сон.
Ближе к полуночи Реброва разбудили. Валентин был в страшном состоянии. Все, казавшееся волшебным, почернело. Теперь его выворачивало. На лице Эльвиры были на- писаны страх, отвращение, ненависть. Костян вызвался проводить гостя до автобусной остановке. На улице вьюжила метель. На углу общаги Валентина вывернуло прямо в суг- роб. Но налетевшие снопы снега тут же очистили место аварии. Ребров мог говорить, но страшно раскалывалась голова. Они молча дошли до остановки.
– Я сам доеду, – начал было протестовать Ребров.
– Я тебя посажу. Эльвира будет беспокоиться.
На следующее утро, когда Валентин подошел к зеркалу, он с изумлением обнару- жил желтый синяк на переносице. Но сила молодого организма была такова, что Ребров начисто позабыл о вчерашней ночи разврата в общаге. Решив, что синяк получился от па- дения в снег, Валентин радостный и посвежевший явился на первую пару. Он чувствовал себя провозвестником нового мира. Профиль Эльвиры больше не казался ему воздушным или резко-бесчувственным. Он теперь знал, что девушка может быть другой.
На перемене Валентин подошел к Эльвире.
– Ну как вчера, нормально все прошло? – спросил он девушку.
Но Эльвира смерила его уничтожающим взглядом. А потом, ничего не говоря, отошла в сторону.
Ребров беспечно пожал плечами.
Так прошло дня три-четыре. Валентин даже был рад, что ему не удалось зажечь
Эльвиру. Теперь он прекрасно видел, насколько они разные люди. И все же он не мог из- бавиться от неприятного чувства. Эльвира как будто не просто избегала, а обвиняла его.
Он стал присматриваться и обнаружил, что одногруппники, прежде мало интересовав- шиеся его персоной, вдруг показывают пальцами, перешептываются таинственно. Он вдруг обнаружил распространяющийся вокруг себя вакуум. Но если раньше у Валентина был конфликт с золотой молодежью, и были люди которые его, пусть ненадежно поддер- живали, то что теперь заставило отвернуться от него плебеев? Ребров задумался, начал припоминать. И вот постыдные картины, факты, детали, стали одна за другой, как куски реставрируемой картины, выплывать перед глазами.
Валентин попытался поговорить с Эльвирой. Даже схватил ее на крыльце за ло- коть, но та зашипела:
– А ну немедленно убери от меня руки, а то я в деканат немедленно пойду!
– Что? – опешил Валентин.
– Что слышал, крыса.
Ребров не ботал по фене или, говоря нормальным русским языком, не был силен в уголовной лексике.

– В смысле?
На ярких губах Эльвиры заиграла презрительная усмешка.

– Ты что, не знаешь, как называют тех, кто у своих ворует?
Ребров тем же вечером бросился в общагу, чтобы разыскать гостей Эльвиры. К счастью, Костян встретил его на крыльце. На его лице была написана густая ухмылка.

– Ну, что, вспомнил?
Валентин схватил негодяя за шкирку.


– Это что такое ты распустил про меня?
– Но-но, не так резво, молодой человек! – осклабился, выпячивая павианью свою челюсть, Костян. – Никто не заставлял тебя деньги красть из кармана своего товарища. А потом, помнишь, ты предлагал деньги Алмаза поделить между остальными?
Тут только до Реброва окончательно все дошло. Он невольно выпустил негодяя из рук.
– Так-то лучше, – пробормотал тот, отряхиваясь. – Если хочешь, давай поговорим все вместе.

– И Эльвира будет говорить?
– Она тебя видеть не хочет после того, что случилось.

– А что случилось?
– Сам знаешь.
– Хорошо, хотите товарищеский суд? Я согласен.
ГЛАВА XVII
ПИСЬМО-РАЗОБЛАЧИТЕЛЬ
Суд должен был состояться в спортивном зале общаги. Ребров хотел было высоко- мерно отказаться, но все решил неожиданный звонок Моха накануне.
– Что там у тебя, казак, приключилось после моего ухода? Мне на тебя Эльвира пожаловалась, – начал он с бодрой доброжелательностью. А они, павловские, такие обид- чивые!
Валентина охватил приступ дежавю. И дело было совсем не в обычном приемчике, известном еще по Ренату (девушка на тебя жалуется, а я вот такой рыцарь!) Короткая об- молвка Моха была подобна рождению сверхновой звезды. Это не могло быть случайным совпадением. Ребров стал вспоминать ночную сцену в домике на Павловке. Он был уже в полудреме, поэтому голос загадочной Элен не запомнился ему. Но теперь все складыва- лось в зловещую мозаику. И то, что Эльвира жила в общаге, даже предпочитала явно ее отдыху у родителей, и то, что была капризна, вздорна, глупа, коварна, и то, что она была удивительно бледнокожей. Что касается любви к французскому сериалу, то просто в ком- пании не было других девушек, да и разговоры о сверкающем чистотой богатом кампусе в конюшнях БГУ вряд ли были уместны. Первоначальная обида на Костяна испарилась в мгновенье ока. Во всем была виновата эта бледнокожая дрянь! Но зачем Эльвире-Элен понадобилось подставлять его? Неужели Юлия продолжала мстить через общажную дев- чонку? Или Эльвира узнала от Рената замечание насчет «ночной феи» и решила напосле- док проучить? Но, в любом случае, у него не было прямых доказательств. Мало ли что они подруги? Все это быстро пронеслось в голове Реброва, и он принял единственно пра- вильное решение.
– Ах, отстаньте все от меня! – вздохнул Валентин.
– Нет, ты, все-таки, приходи, потому что иначе тебе потом никто руки не пожмет на факультете.
– А мне – плевать.
– Ну, ты меня разочаровал. Я думал, ты настоящий пацан. Я ради тебя же стара- юсь! Давай сразу все точки над «и» расставим!
Ребров, скрепя сердце, согласился. Теперь он уже сам был не рад тому, что связал- ся с Эльвирой, с водкой, с чужими деньгами, которые ему были не нужны, с людьми, у которых не было чувства юмора.
Тем не менее, собираясь на стрелку, он увидел забытого на столе, обещанного Эль- вире, Хомченко. Потом вспомнилось неожиданное признание девушки, что она «любит обмениваться секретами в письмах». Пока смутная, но очень богатая, многообещающая мысль сверкнула в его голове. «Они хотят устроить нелепое судилище? Ну что ж…» Ему
было нечего терять.
Хотя договоренность была на 17.30, сразу после занятий, Ребров решил пропустить университет. Он заранее пришел в общагу. На этот раз на вахте сидела церберша. Но мой герой оказался полностью готов к преодолению Сциллы и Харибды в одном лице. С важ- ным видом он достал паспорт, потом книжку с библиотечным штампом.
– Книжки все носите, – проворчала старуха. – Все учитесь, учитесь, интеллигенция гнилая, а работать, мать вашу, когда будете? Вот моя дочка уже работает, полы у богатеев моет, за раз получает столько, сколько я за месяц.
Валентин рассчитал все верно. В комнате Эльвиры была только ее соседка, которая училась в первую смену.
– Эльвира сказала, что ее никогда для тебя больше не будет, – выпалила студентка явно заученную фразу.
Валентин так резко оборвал ее, что девицу (Зеферину, Зарину?) будто парализова- ло.
– Да плевал я на твою Эльвиру. Мне надо книжку свою забрать. Вот – этот учебник я оставляю ее и забираю свой, срочно. Иначе в деканате на Эльвиру докладную напишут.
Девушка округлила глаза. Деревенские очень боялись таких слов.

– Ну, если так, но она ведь рассердится, если чужой кто будет рыться в ее вещах?
Но Валентин уже смело проходил в комнату, смело начинал перекладывать немно- гочисленные учебники Эльвиры, все уместившиеся в верхней полке тумбочки возле кро- вати. И вот она, улика – письмо к Юлии! Оно было коротким, быстрым, злобным, как укус змеи. Было достаточно одним взглядом пробежать его:
Этот твой Ребров точно сука! Ненавижу, когда кто-то спит за стенкой, когда я
трахаюсь. И утром еще пришлось удирать. Я не хотела, чтобы на меня с утра пялились.
«Постой, наверное, дело тут в братьях Газизовых», – мелькнула в голове Валентина, – до- гадка. Мне плевать – нарочно он или не нарочно там оказался. Просто Ребров мне физи-
чески противен. Он еще так пялился на меня бесстыдно, подумал, наверное, что я ему
дам. А Гульназка и Язгулька, эти алаярки из Учалов, мне рассказали как он себя с Алмазом
крупно подставил. Надо будет воспользоваться.
И еще. Ребров больно умный, а таких нам здесь не надобно. Был бы он тупой как
Алмаз, тогда другое дело. И еще. Я делаю это потому что я твоя подруга. Вот так. В
общем – мы его и здесь затравим.
Блин, я думаю, как тебе заграницу письмо отправить. Ты счастливая, сейчас по
Парижам мотаешься, а я здесь как последняя лохушка кисну.
Сложив письмо в учебник, Ребров, как ни в чем не бывало, вышел из комнаты. Он спокойно спустился вниз, хорошо будет, если Эльвира уже внизу.
В актовом зале было прохладно. Алмаз стоял как будто пристыженный. Увидев
Валентина, он бросился навстречу.
– Ты извини меня, но вот люди видели, что ты деньги взял. А я ведь о тебе хорошо думал, но все равно, плохо получилось.
Валентин не стал отталкивать его.
– Спасибо, дружище. Я сам виноват.
Он произнес это с таким спокойствием и достоинством, что Костян позеленел от злости. А Ребров, сложив руки на груди, спросил:

– Ну, сколько еще ждать будем?
Костян проскрежетал зубами.
– Сейчас Мох и Эльвира подойдут. Они только идут с пары.
Наконец все собрались. Мох с торжественным выражением на лице закрыл акто- вый зал на ключ изнутри.
– Это чтобы нас не беспокоили. Я с вахтершей договорился, – пояснил он. Эльвира,
не глядя ни на кого, задумчиво села на скамейку. Ее глаза были пусты, как стеклянные шарики.
Первым начал Костян.
– Позавчера этот человек, тухлый кандидат в великие комбинаторы, которого мы считали своим товарищем, поступил как последняя крыса. Ладно бы стащил у соседей, я бы, может быть, даже его зауважал. А уж если бы что-нибудь университетское стырил… так, понятное дело, вся страна воровством живет. Как говорил незабвенный Леонид Иль- ич: два ящика государству, один себе.
Валентин чуть не плюнул.
– Ты что это опять болтаешь?! Разве не ты первый деньги взял.
Костян нагло выпятил нижнюю губу.
– И что? Не я же их в свой карман положил. Да и потом, забыл как хвастался, что
Алмаза втянул в какую-то организацию? Вон, Эльвира, в курсе. Алаярки ей все рассказа- ли.
– Ты не только спрятал деньги, – зашипела, как кошка, бледнокожая фурия, – но и потом предлагал разделить ворованные деньги между другими. Мне даже предлагал, ко- зел!
Мох попытался выступить посредником.
– Да ладно, вы не очень-то горячитесь. Ну, конечно, заставил нас всех сомневаться
Валек. Язык его – враг его. Ну, понятно, что ляпнул лишнее, пошутил неудачно. Только, конечно, со стороны получается, что как крыса повел. И тот, конечно, случай, сбрасывать со счетом нельзя. Один раз – случайность. Второй раз – закономерность. Третий – систе- ма.
– Что значит – закономерность? – рассвирепел Валентин.
Мох развел руками.
– Ну извини, я стараюсь быть объективным в научном плане. К тому же учти, я ушел рано, ничего не видел.

– Тогда ты зачем защищаешь моих клеветников?
– Да никого я не защищаю. Я стараюсь выяснить истину! – Тут Мох рассердился. –

Тогда ответь, на кой ляд ты у Алмаза деньги на организацию алхимического ордена взял?
Ладно бы на красавиц писанных – так на каких-то алаярок потратил!
Покраснев, Ребров посмотрел на Алмаза.
– Ну а ты что молчишь? Тогда мы просто вместе сидели. А в последний раз… ты же видел, как я кривлялся, строил рожи? Если бы я это серьезно хотел украсть!
Но Алмаз, потерев мощную переносицу, уткнулся в пол.
– Извини, но я только знаю, что деньги у тебя нашлись. И, значит, ты их и вытащил у меня из кармана.
– Что?! – Валентин рассмеялся безумным смехом. Его стало буквально колотить от приступа удушья. – Да вы что, разве… разве не слышали, что только что Костян сказал?
В ответ – гробовое молчание.
«Пора прекращать комедию!» – решил про себя Валентин. Совершенно успокоив- шись, с холодным выражением, он достал из кармана письмо Юлии и, подойдя к вмиг оторопевшей Эльвире, бросил бумагу ей в лицо.
– Интересно, что она обещала тебе, чтобы ты завлекла меня и оклеветала, дрянь?!
С этими словами он ударил ногами в дверь спортзала. Хлипкий замок поддался, и
Валентин вышел вон.
Победа моего героя оказалась пирровой. На следующий день началась травля. Эль- вира собрала вокруг себя настоящую банду почитателей. Мох сохранял лицемерное доб- родушие и даже пытался выдать себя за «настоящего друга». Сначала Ребров не думал об- ращать внимания. Но оказалось, что зараза распространилась на вахтерш, буфетчиц и библиотекарш. Тут надо сказать, что корпус химического факультета, шестиэтажный, в строгих пропорциях сталинского ампира, издавна пользовался своеобразной автономией.

Здесь был свой буфет, своя проходная. Тогда у дверей дежурили вовсе не крепкие парни в камуфляже, а обычные бабки в кабинках из оргстекла. Началось с того, что вахтерша пе- рестала ворчать при виде Валентина, как будто на факультет входил призрак. В буфете
Реброву давали пирожок последним и самый помятый, в котором начинки было не боль- ше наперстка. Наконец в библиотеке перед его фамилией закончились учебники. Даже об- ращение к Ануфрию Ивановичу, мало чем помогло. Библиотекарша зло таращила глаза и разводила руками. Наконец Мох соизволил объяснить Валентину.
– Послушай, – сказал он, когда начались уроки медицины в общаге, – Алмаз он всеобщий любимчик. Понимаешь? Он сирота, его мачеха воспитывает, он из деревни. А ты – городской, тебе все позволено, ты из крутой специальности перевелся. Понимаешь?
Валентин не сразу понял, о чем говорит Мох.

– Разве все тогда не выяснилось, что это Эльвира решила мне отомстить, за то, что я нечаянно ее шуры-муры с Ренатом подслушал?
Мох замахал на него руками, как на нечистую силу.
– Кому больше поверят: тебе, или той, которая с рабфака? Эльвиру вся общага зна- ет. А твои научные достижения никому не нужны. У нас сам ректор деревенских боится.
Представь, они могут Рахимову пожаловаться, мол, в головном вузе республики своих за- жимают. Тем более что по паспорту Алмаз – чистокровный башкирин.
Только теперь Реброву открылся весь ужас его положения. Он не мог пожаловаться ни в студсовет, ни в профком, ни, тем более, в деканат. Да и не в его характере было ис- кать помощь со стороны. Опять пришло на память давнее предсказание Изольды. Нача- лась агония. Но еще какое-то время, до начала пахучей уфимской весны, Валентин дер- жался. Он с головой ушел в учебу. Профессора не могли придраться к его тщательным работам. Ребров стал подолгу пропадать в лаборатории и, вместе с тем, больше думать, читать. Собственно возни с экспериментами было немного. Морок учебы шел своим чере- дом. Престарелого доцента Абухаира посредственный доцент Баязит Османович – желч- ный, самолюбивый, который всего достиг в жизни и сильно скучал. Он, как и Колба, не отпускал с занятий ни на минуту раньше. Наоборот, часто задерживал, по три раза прини- мал зачеты, переэкзаменовки. Ребров был спокоен. Ануфрий Иванович сделал для него нечто вроде брони. Да и бронь была, если разобраться, не нужна. Валентин своими зна- ниями возвышался как великан над карликами. На занятиях он молча взирал на февраль- скую синеву неба, макушки берез, похожие на распущенные волосы гейш, ослепительной белизны снег, прикрывший грехи прошлого и только наступившего 1999 года. Но ничего не трогало Валентина. Все было отравлено ненавистью, сгустившейся вокруг. На уроках проклятой биохимии, которые проводили зачем-то в вонючем первом этаже общаги на
Свердлова, Ребров слышал раздававшиеся сзади злобные смешки. В коридорах на пере- мене к нему никто не подходил, не пожимал руки. Валентин задыхался от презрения и не- нависти к одногруппникам. Но потом его чувство было сломлено. Как зажатая в тиски пружина, он со временем внешне ослаб. Реброва перестали заботить даже элементарные вещи. Он и раньше-то не отличался щепетильностью в выборе одежды, а теперь запустил себя. Мать была занята больным отцом и не очень-то совалась с расспросами. Валентин наслаждался своим горем, своим одиночеством, своей отверженностью. Это было прежде неизведанное чувство потери вкуса к жизни. Валентин стал напоминать робота. Любой, кто увидел бы его в этот момент, сказал: «Как он похож на Риту!» Да, теперь между этими двумя несомненно было много общего. Но если Рита в последний раз сбежала как безум- ная трусиха, то Валентин превратился в демона, настоящего фаталиста.
ГЛАВА XVIII
РИТА – 4, ИЛИ ОБЪЯСНЕНИЕ
Мысль о выходе из экзистенционального тупика или, проще говоря, самоубийстве,
возникла сама собой. Перебирая различные способы сведения счетов с жизнью, Валентин последовательно рассматривал выстрел из пистолета и повешение. Он даже рассматривал такую эффектную смерть как прыжок с моста в Белую. Это не было детским желанием напугать. Это не было желанием заставить страдать возлюбленную. Валентин просто больше не хотел испытывать горечи от людской черствости. Он не хотел и загробной жизни, он просто хотел перестать существовать. Любой медик скажет, что такие чувства свидетельствуют о нормальности человека. Каждый из нас в здравом уме хоть раз заду- мывается о самоубийстве. Тяга к жизни и тяга к смерти одинаково сильные инстинкты.
Однако в жизни настоящего героя всегда находится место провидению. Этим провидени- ем стала для Реброва мысль о матери. В последнее время, как у отца пошел цирроз, отеки, она сильна сдала. Вдруг обнаружилось, что Валентина Павловна никакая не Петр Первый в юбке, а обычная женщина, стареющая, трогательно закрашивающая седые локоны во- нючей краской. Она была настолько уверена, настолько спокойна в Валентине, что Ребров просто не имел морального права нанести ей удар. И тут на него снизошло спасительное успокоение. Как после долгой болезни, Валентина пробила испарина, охватила слабость, которая уже не является признаком надвигающегося недуга, а, напротив, является верным признаком выздоровления. Ребров с удивлением вспомнил, казалось, очевидную истину, что жизнь его только начинается, что все еще впереди и все возможно исправить будущи- ми делами.
Великие события случаются неожиданно, когда их не ждешь. Поздним апрельским вечером Валентин выудил из почтового ящика записку от Риты. Ему не нужно было знать почерка. Он сразу понял, чьей рукой написаны эти торопливые, прыгающие, больше по- хожие на готические, буквы.
Жду тебя в 21.00 в парке «Волна» в Затоне. Я тебе все ОБЪЯСНЮ, СВОЕ ПОВЕ-
ДЕНИЕ, наконец. И ты – поймешь.
На мгновение Реброву подумалось, что это опять шуточки Юлии или Эльвиры. Но эти негодяйки разве могли знать о тайниках его души? Нет. Он на факультете был извес- тен как воинствующий атеист и холодный естественник. Его считали занудой за стремле- ние все разложить. А теперь – настоящим негодяем, опоившим и ограбившим своего то- варища. Валентин сложил записку в карман с благоговеньем, словно реликвию.
Часы показывали пять вечера. Но не надо забывать о каком времени идет речь. То- гда по Уфе ходили раздолбанные «Икарусы», с гармошками, готовыми вот-вот лопнуть.
Иногда складки гармошки свисали до самого асфальта или, лопнувшие, бесстыдно обна- жали пассажиров в китайских ветровках. Мой герой рванул на Южный вокзал. Он только один раз в детстве был в Затоне, точнее говоря в Вертолетке, где их принимали в пионеры.
Вечер между тем был блистательно хорош. Уже переезжая мост, за которым от- крывались забельские дали, Ребров видел стремительно, как в «Дракуле», заходящий баг- ровый диск солнца. От рыжих длинных лучей делалось страшно и одиноко, но Валентин только кривил в презрительной усмешке губы. Он не знал, зачем едет. Он просто заполнял пустоту своего существования. Ему было все равно. Местность поражала пустынностью.
Минула, блеснув в стремнине амальгамой, широкая лента адской Белой, за которой лежа- ло закатное царство мрака. Пронеслась стремительно полоска прибрежных, в зеленом ды- му, прибрежных зарослей. Пошла бескрайняя плоская равнина, которая скоро должна стать дном разлившейся реки. Здесь летом проводились ярмарки, шумели балаганы и му- жики падали на зеленую траву с кульками разведенного водой пива. Но сейчас это было царство грядущей смерти. Одинокие огромные деревья возвышались живописными баш- нями. В них чувствовалось что-то древнее, библейское. Потом слева пошли березовые и еловые лесопосадки, справа – поля песка. Трубы, по которым намывали песок, были еще целы. Но уже чувствовалось, что ближайшие десять лет это будет бросовая земля.
Затон вырос за фантомно-палевыми рядами костистых тополей. Закатное, розово-
желтое небо, расчертили крест-накрест клюки портовых кранов. Здесь, в глубоко вдав- шейся в сушу старице, зимовали теплоходы. Вот и первая остановка «РЭБОР». Собствен- но жилье потянулось рядами покосившихся замызганных избенок. Это справа. Слева вна- чале здание глубоко средне-специального учебного заведения, покосившееся, все обшитое досками, будто корпус парусного корабля, с кривым крыльцом и металлической пожарной лестницей сбоку. Затем, тогда еще с плоской крышей, здание заводской столовой. О пере- рождении заведения свидетельствовала добавочная вывеска «Дискотека-бар». Можно бы- ло представить, что каждое воскресенье здесь случалась какая-нибудь история с очеред- ным добровольным изнасилованием пьяной старшеклассницы из неблагополучной семьи.
Дальше по левой стороне, после здания заводского управления, текли здания бревенчатых двухэтажных бараков. Слева – чудовищного вида аляповатые девятиэтажки.
Парк найти оказалось нетрудно. Первый же затонец подсказал, что надо вылезти на
«рынке» и перейти дорогу. Там будет ориентир «кинотеатр имени Губайдуллина». Сам рынок представлял собой эфемерный пустырь, на котором торговали зеленью и криво пошитыми турецкими рубашками. «Волна» поразила полной запущенностью. Она начи- налась почти ровным квадратом вымахавших до исполинских размеров берез. Коробка кинотеатра, скрепленная швеллерами, напоминала затянутую в паутину дохлую муху.
Здание, изрезанное многочисленными трещинами, как дом Эшеров, вот-вот готово было рухнуть (его снесут только в 2003 году). За железными воротами простиралась заключен- ная в кольцо пихт беговая дорожка с газоном-клумбой посередине. Она тянулась прямо к западу, так, что Валентину показалось, что он поднимается на небо по широкому рыжему лучу. Парк был ужасно захламлен. Асфальт, кажется, не убирали с 1976 года. Ближе к де- ревьям он был по щиколотку усеян сухими иглами. Под ногами хрустели одноразовые шприцы. Иногда встречались использованные презервативы.
Рита (мысль о том, что это может быть ее сестра Алина, отпала мгновенно) стояла в самом конце дорожки. Она смотрела прямо на Валентина со своим обычным присталь- ным выражением. На этот раз не ней была не та смешная подростковая кожаная куртка с пелеринкой, а почти до щиколоток черное пальто. Из-под него выбивались широкие края брюк-клеш и черные носки сапог.
– Ты опоздал! – произнесла она, и ее взгляд показался молодому человеку чернее беззвездной ночи.
Прежний Ребров бы смутился, но этот только пожал плечами.
– Не успевал по времени. Короткая 30-ка сломалась по дороге, пришлось на Ка- мышлинской пересаживаться.
Глаза Риты расширились.
– А ты – изменился. Давай с тобой немного пройдемся, ты мне все расскажешь, по- том я тебе расскажу. Ведь ты явно горишь поделиться своими переживаниями.
Но Валентин больше не был намерен играть в прятки, уступать экзальтированной девице.
– Послушай: ты тогда как сумасшедшая бросила меня посреди улицы! Ты знаешь мой адрес на Колгуева. Почему опять тебе понадобилось письмо в ящик кидать? Нельзя было нормально зайти? И вот я примчался куда-то к черту на кулички, в какой-то рай для местных нариков, и все для того, чтобы опять выслушивать твои бесконечные идиотские загадки. Лучше бы я тогда, точно, с Алинкой твоей остался. Зачем ты ее с собой куда-то утащила?
Сказав это, он замер от собственной дерзости. Взгляд Риты обладал таким магне- тизмом, что придавал ей сходство с представительницей потусторонней силы, а не с жи- вой девушкой. От природы у нее были идеально черные брови, которые сгущались ближе к переносице. Казалось, они отбрасывают тень на глаза. Теперь на Рите не было челки.
Волосы, разделенные пробором, вроде черных штор, открывали сверкающий снежной бе- лизной лоб. Это была не немощная, зеленоватая бледность Эльвиры-Элен. Это был высо- чайшей пробы мрамор. И вот фея изменилась. Она вдруг печально вздохнула и, как пере-
жившая предательство возлюбленного девушка, уставилась в сторону.
– Я сбежала, – сказала она.
– Откуда? Из дома? – предположил Валентин, забыв об упреках.
Они пошли по тропинке вглубь парка.
– Из Кирова. Я ведь так и на 4-ый не попала курс, вылетела из «Гостиничного де- ла» за академическую задолженность. Любой гуманитарий бы вылетел, там же одна мате- матика: ценообразование, финансы. Нет, на первых курсах было интересно, нам лекции по культуре читали, а однажды в музей Академии Наук сводили. Там есть метеорит из чисто- го железа, а еще сарматское золото. Но потом все закончилось, пошел тупой сушняк. Мне мать перевод устроила в Кировский пединститут. Я вначале протестовала, потом смири- лась. Только недолго я училась. Это такая жопа мира! Сейчас еще никто не просек. В ин- ституте думают, что я в Уфу по семенным обстоятельствам уехала. А на самом деле я у одного человека живу в квартире на Вертолетке
Факланов-музыкант, знаешь такого? У него ведь дом завален вещами, надо через них пробираться. Я с ним по переписке через радио познакомилась. Но ты не подумай, я сразу условие поставила, что если он только в мою комнату зайдет, я его кухонным ножиком пырну. Музыканты смирные на самом де- ле. Он же не какой-нибудь простой человек. И вообще, я только один день там ночевала.
Сегодня решила домой пойти. Как ты, хочешь знать, я в Кирове очутилась? Конечно, все потому что я оказалась здесь в Уфе ни на что не годной. Ну а потом Алинка… Я сказала мать? Нет, это ее чисто инициатива была. Она у меня же такая заботливая! Нашла какого- то знакомого декана из Кирова (между прочим, он ее бывший одноклассник!) Да, не смот- ри на меня так. У меня своих мозгов не хватает.
– Ты бы могла подготовиться, чтобы не вылететь.
– Нет, пустое дело! Еще в школе меня пытались математике научить. Но я села в сторонку со своими рисунками, сказала, чтобы они от меня отстали.
Слова Риты впервые за полгода, прошедшие с момента попойки в общаге, застави- ли Валентина вскипеть праведным гневом.
– Но почему ты все это время молчала? Я бы мог… позаниматься с тобой!
Но девушка нетерпеливым и вместе с тем властным движением руки прервала его.

1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   15

перейти в каталог файлов


связь с админом