Главная страница

Ф.Дольто ". Ф.Дольто "Ребёнок Зеркала". Книга Ребенок зеркала


Скачать 478.5 Kb.
НазваниеКнига Ребенок зеркала
АнкорФ.Дольто "
Дата16.10.2017
Размер478.5 Kb.
Формат файлаdoc
Имя файлаФ.Дольто "Ребёнок Зеркала".doc
ТипКнига
#25867
страница1 из 7
Каталогonavnauke

С этим файлом связано 29 файл(ов). Среди них: Ф.Дольто "Ребёнок Зеркала".doc, Bezrukikh_M_M_Farber_D_A_-_Vozrastnaya_fiziologi.pdf, Funktsionalnaya_organizatsia_kory_bolshikh_polushar.pdf, Idei_A_A_Ukhtomskogo_v_izuchenii_kognitivnoy_deya.pdf, Gipatia_-_doch_Teona.pdf, Alice_Ball.pdf и ещё 19 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7

УДК 159.9

ББК88

Д65

Перевод с французского: Н.И. Челышева

Дольто Ф., Назьо Ж.-Д.

Д 65 Ребенок зеркала. Пер. с французского. — М.: ПЕРСЭ, 2004. — 96с.

I5ВN 5-9292-0122-6

Книга «Ребенок зеркала» (L’enfant du miroir) представляет собой публикацию беседы Ф. Дольто и Ж.-Д. Назьо на семинаре, организованном Ж.-Д. На­зьо. Это своего рода введение в актуальную проблема­тику современного психоанализа и, прежде всего, пси­хоанализа ребенка. Живой и заинтересованный диалог ученых затрагивает следующие темы: роль зеркала в жизни ребенка; сои и дыхание; функция человеческо­го липа; случай детской шизофрении; меланхолия; что представляет собой рисунок ребенка?

Для врачей, психотерапевтов, психологов и всех, кто занимается детьми и интересуется проблемами психоанализа.

ISBN 5-9292-0122-6

© Челышева Н.И.. перевод, 2004

©.«ПЕР СЭ», оригинал-макет, оформление, 2004

© 1987, Editions Rivages

© 1992. Editions Payot & Rivages

РЕБЕНОК ЗЕРКАЛА

25января 1985г. Ж.-Д. Назьо пригласил на свой се­минар Франсуазу Дольто, чтобы перед большой аудиторией поговорить о ее книге «Бессознательный образ тела» («L/Image inconsciente du corps». Seuil, Paris, 1984).

Ж.-Д.Назьо:

— В этот вечер я имею честь или, точнее, удо­вольствие встретиться в рамках нашего семинара с Франсуазой Дольто. Все мы знакомы с се мно­гочисленными публикациями, до нас постоянно доходят отклики о ее выступлениях перед аудито­рией и о других разнообразных аспектах деятель­ности госпожи Дольто, посвященной проблемам психического здоровья. Мы знаем, как неустанно она работает. Благодаря присущему ей воодушев­лению ей удается передавать не только собствен­ный опыт, но и некий почерк, стиль аналитика и, что особенно важно, передавать также этику ана­литика через свою манеру слушать ребенка. Репу­тация Франсуазы Дольто как исключительного клинициста сейчас уже не нуждается в доказатель­ствах. Но мы также знаем, как отголоски репута­ции, действуя скрыто, приковывают человека к некоему месту, награждая ярлыком, препятству­ющим раскрытию противоположных тенденций.

3

Скажу точнее, репутация Ф. Дольто не вполне справедливо выдвигает на первый план ее интуи­цию гениального клинициста в ущерб теоретичес­кому вкладу, который представляется менее важ­ным. Однако последняя вышедшая в свет книга госпожи Дольто не только написана клиницистом, но, и это главное, принадлежит перу автора, кото­рый предлагает понятия, их выделяет, обозначает, снова связывает и иллюстрирует. Она не просто го­ворит о своей практике и о вытекающей из нее эти­ке, но пишет свой труд, как композитор; она стро­ит собственную теорию, совершенно законченную и устоявшуюся в своей связности. Было бы трудно поверить, что подобная проработка появилась лишь недавно; наоборот, кита подводит итог бо­лее чем тридцатилетнего концептуального разви­тия и продвижения. В моем письме, выражая авто­ру благодарность за получение книги, я написал, что мы можем с полным основанием считать этот труд главной вехой творчества Ф. Дольто и самым значительным теоретическим произведением. Вот почему ее присутствие среди нас является ответом на мое дружеское пожелание сделать предметом обсуждения ее концепцию образа тела и услышать, что она о ней скажет.

Я хотел бы, чтобы сегодня вечером мы могли задать вопросы Франсуазе Дольто, заняв позицию не снаружи, противопоставляя ее теорию другим точкам зрения, а как бы внутри ее собственного концептуального пространства. Начну, если вы по­зволите, с первого, самого простого вопроса по по­воду выражения «образ тела»: как этот термин, «бессознательный образ тела», пришел тебе в голо­ву? Что послужило источником данного понятия?

Ф. Дольто:

— Это очень любопытно. Термин фактически возник из игры слов, состоящей из трех мастей. По­нимаешь, размышляя нал тем, от чего мы отталки­ваемся, когда говорим, приходится констатировать, что говорим мы, отправляясь от некоего минимума идентичностей. которые все приобрели. Так вот, эти идентичности здесь будут составляющими слова image(образ, изображение — прим, пер.): первая бук­ва «I» — от слова «Identite» (идентичность)1, та пер­вый слог в слове; «maman» (мама), которому в речи ребенка обычно предшествует «та maman» (моя мама), с последующим «та maman m’aime» (моя мама меня любит), m’aime звучит одинаково со сло­вом «тeте» (тот же), указывающим на абсолютную идентичность). Наконец, «gе», последний слог сло­ва «image», обозначающий землю, основу или еще тело, есть еще «je» (я, «gе» и «jе» по-французски зву­чат одинаково), личное местоимение первого лица единственного числа. Перед вами 1-та-ge, то есть субстрат отношения к другому. Именно так роди­лось это слово, и я об этом говорила на семинаре Ла­кана. Мне даже пришлось написать ответ на пись­мо, в котором Лакан меня спрашивал: «Но почему ты все-таки называешь этот образ бессознательным образом тела?» Здесь необходимо понимать, что речь идет об образе, который исчезает, когда появ­ляется образом отраженным. С образом зеркала, об­разом себя, узнанного в зеркале — бсссознательно-

1 Здесь и далее Ф. Дольто часто употребляет термин «иден­тичность» в значении неповторимость, которую приобрел каждый человек, непрерывность существования, идентич­ность самому себе, собственным индивидуальным чертам (прим. Катрин Дольто).
5



го образа тела уже почти что нет, исключения бы­вают только в сновидении. В реальности его уже нет, но, напротив, его присутствие очень сильно ощуща­ется в психосоматическом страдании, он неизмен­но присутствует также у психотиков или коматоз­ных больных.

В начале моей работы — где-то в году 1939 — Образ тела (li-ma-geducorps) открылся мне благо­даря рисункам и лепке детей, тем рисункам, кото­рые были поняты как двумерные представления, выполненные пациентом в трех измерениях. Когда ребенок рисует, он всегда рисует свой собственный портрет; не будь этого, он бы не рисовал. Мы не ри­суем, мы рисуем себя и видим себя избирательно в какой-либо из частей рисунка. Когда я искала само­го ребенка в представленном образе, то всегда спра­шивала: «А где на рисунке ты? Где бы ты мог быть, если бы был на рисунке?» Как только ребенок рас­полагает себя в каком-то месте, он вступает в отно­шения обмена с неким другим. Это как раз и озна­чает заставить говорить рисунок, а не просто откомментировать его содержание; подобный ком­ментарий мы недавно видели в телепередаче — ког­да предполагаемые терапевты вглядывались в рису­нок ребенка, пытаясь что-то отгадать и высказать различные объяснения. Нет, нельзя пересказать ри­сунок, он есть сам ребенок, который рассказывает себя через рисунок. Рисунок— это какой-то фантазм, вынесенный в анализе за рамки времени; именно в этом качестве его необходимо слушать. И тогда мы сможем ясно увидеть возникающую струк­туру Я и сверх-Я, которую выделил Фрейд. Теперь ты представляешь, что подготовило для меня выде­ление бессознательного образа тела.

Ж.-Д.Назьо:

— Но именно смысл слова, каким он тебе пред­ставляется? Почему ты употребляешь слово «образ»?

Ф. Дольто:

— Это не образ в обычном смысле слова.

Ж.-Д.Назьо:

— Не некий отраженный образ, ты хочешь сказать.

Ф. Дольто:

— Совершенно верно, это не отраженный об­раз. Образ бессознательный, но не отраженный, субстрат языка на уровне отношений.

Ж.-Д. Назъо:

И, тем не менее, ты настаиваешь на том, что­бы называть это «образ» («image»)?

Ф. Дольто;

— Безусловно.

Ж.-Д.Назьо:

— Поскольку предполагаешь включения, от­носящиеся к личности?

Ф. Дольто:

— Да, именно аспект личности, идентифика­ции. Некий образ прочитывается в болезненной точке тела; и как раз там я нахожусь. Есть болезнен­ный уголок у человека, и в нем находит себе место субъект, не допускающий вычленения его собствен­ного Я. Боль будет частью образа тела как некое чув-
7



ствительное место, где субъект может держать свое Я, иди даже свое тело. Потому что тело для нас од­новременно является бессознательной частью Я и местом, откуда субъект может сказать: «я». Мы обычно говорим: «Я, у меня болит1, —странно, по­чему мы не скажем — оно болит в моем теле». Ког­да речь идет о чем-то активном, например, о про­скользнувшем у нас агрессивном чувстве, мы говорим: «Это было сильнее меня сделать то или другое». Но мы никогда не скажем: «Это сильнее меня, что у меня болит»; напротив, мы обычно го­ворим: «У меня болит mam-mo». Это «у меня» — его надо понимать как некое «у меня», которое болит в его «я», в том самом уголке его тела. Все это очень связано с архаическими образами тела, лежащими, как я уже сказала, в основании нарциссизма. Я раз­личаю три разновидности нарциссизма: фундамен­тальный нарциссизм, первичный и вторичный, ко­торые организованы подобно луковице, состоящей из покрывающих друг друга чешуек. Но может быть так, что в прошлом имел место некий архаический телесный опыт, способствующий своего рода де­фектности первичного нарциссизма. Например, недостаточно сформированная половая идентич­ность бывает у детей, носящих имена, которые мо­гут использоваться одновременно как мужское и женское, или прозвища, позаимствованные у жи­вотных; они порождают хрупкий нарциссизм, а он, в свою очередь, способствует хрупкости формиру­ющегося здорового бессознательного образа тела. Существуют также более примитивные нарушения

на уровне фундаментального нарциссизма. Если фундаментальный нарциссизм плохо привязан к телу, то есть если базисный образ, через который субъект прочно связывает себя с собственным Я, остается хрупким, тогда возникает угроза, харак­терная для фобического состояния. Фобическое со­стояние состоит в постоянном контроле поддержа­ния базисного экзистенциального образа, и в этом его содержание. «Это сейчас разразится» или «это сейчас исчезнет» — таковы формулировки, через которые угроза дает о себе знать. В своей книге я описала случай Жилля, ребенка, который боялся всевозможных углов: углов выступающих, углов в комнате, углов мебели и т.д. После двух лет лечения во время сеанса, который должен был стать послед­ним, выяснилось, что слово «Anglais'» (англичанин) или «Angleterre» (Англия) были означающими опас­ности, создаваемой углами-убийцами с исходящей от них тревогой1. За открытием последней сессии последовало полное исчезновение тревоги или, скорее, он оставил свою тревогу мне.

Ж.-Д.Назьо:

— Я как раз хотел спросить тебя, почему в сво­ей книге ты уделяешь столько внимания фобическому состоянию?

Ф. Дольто:

— Действительно, это очень важно; фобия — это угроза диссоциации, которая нависает над ба­зисным телесным образом.

1 Русский перевод не вполне точно передаст структуру французского высказывания, где «я» выступает как субъект действия: букв.: «Я имею боль» (прим. перев.).

1 По-французски начало слов «Anglais» и «Angleterre» омо­нимично слову «angle» (угол).
9



Ж.-Д. Назьо:

— Угроза диссоциации образа и схемы тела?

Ф. Долъто:

— Да, диссоциации образа тела и схемы тела; сущностей, которые в норме пересекаются, созда­вая фундаментальный нарциссизм.

Ж.-Д. Назьо:

Мне кажется, ты считаешь, что Фобическое состояние — это состояние угрозы образу тела в тот момент, когда он является единственным убе­жищем от отчаяния. Как если бы самое суще­ственное в субъекте, наиболее архаический образ тела, могло отмежеваться от субъекта. Опираясь на это твое утверждение, мы могли бы сделать по­пытку максимально сблизить фобию и психоз...

Ф. Долъто:

— Я думаю, то, что мы называем психозом, очень часто является фобией. Мы называем пси­хозом совокупность защитных процессов, направ­ленных на избегание серьезной угрозы, которую означала бы потеря связи между i-ma-ge ( «ici-moi-je»1) и моим телом. В начале жизни, ближе всего к точке объединения влечений к жизни, у истоков жизни в пространстве тела существует угроза дис­социации. Мне кажется, именно она, эта угроза, изначально присутствует у так называемых психо­тиков, и в действительности мы должны их рас­сматривать как людей, охваченных фобией, кото­рая заполняет собой все контакты с другими.

1 Франц. Букв. «здесь—я-я».

Ж.-Д. Назьо:

— Наверное, твое видение психотика из-за присущей ему оригинальности особым образом направляет то, как ты слушаешь?

Ф. Долъто:

— Безусловно. Когда некто рассматривает того или иного пациента как психотика, он одно­временно принимает решение не брать его в тера­пию. Наклеивается ярлык; отныне страх и убеж­дение, что лечение ни к чему не приведет, ведут к прекращению любой попытки слушания этих де­тей. Думаю, фактически мы имеем дело с сопро­тивлением терапевта, который не затронул сам в себе психотическое ядро и не понял, что психотик — это кто-то, кто защищает себя и защищает свой базисный образ.

Ж.-Д. Назьо:

Если бы мы хотели представить панораму раз­личных теорий, теории Дольто, Мелани Кляйн и Лакана, мы бы сказали: для Лакана невроз и фо­бия, в частности, являются в первую очередь про­цессами, обусловленными наличием значимой ос­новы, с плотным переплетением, и эти процессы четко отграничены от психотических процессов, форклюзивное происхождение которых перевер­нуло эту значимую основу, создав плотность, принципиально отличную от плотности невроти­ческой. Для Мелани Кляйн, напротив, фобическое структурирование уходит корнями в первона­чальные параноидно-шизоидные механизмы и из них происходит. В то время как Лакан рассматри­вает фобию в отрыве от психоза, Мелани Кляйн
11



делает из нее производную надстроенную струк­туру. Похоже, для тебя, в отличие от этих авторов, фобия могла бы быть в ряде случаев самим ядром

психоза?

Ф. Дольто:

— Да, ты прав. Приведу в качестве примера ме­ланхолию. Меланхолик делает отчаянную попыт­ку защититься от фобии, истерически отбрасывая ее на другого, то есть пытаясь заразить другого смертоносным влечением к смерти, это и означа­ет быть меланхоликом. Я различаю влечения к смерти в узком смысле слова влечения, с кото­рыми я постоянно работаю, потому что для меня влечения к смерти — это здоровье, вегетативная и успокаивающая жизнь, — и, с другой стороны, смертоносные влечения к смерти. Точнее, мелан­холия представляет влечения к убийству, поверну­тые против другого, навязывание ему чувства жа­лости, которому очень трудно противостоять. В конечном счете, если хочешь, меланхолия — это чрезвычайно ранняя истерия. Но я этому не верю.

Ж.-Д. Назьо:

— Чему ты не веришь?

Ф. Дольто:

— Меланхолии, то есть, если передо мной ме­ланхолик, я говорю себе: это все-таки способ на­слаждаться.

Ж.-Д. Назьо:

— И что нозология прямо зависит от того, кто занимается диагностикой.

Ф. Дольто:

— Действительно, в психоанализе перенос оп­ределяет то, как мы понимаем страдание другого. Значит, если меланхолику не чуждо страдание, мы также знаем, что он способен получать удоволь­ствие и ищет его. В своем бессилии найти удо­вольствие он прибегает к особому изменению, пытаясь создать неудовольствие у другого. Конеч­но, вполне возможно существование разного рода изменений как у меланхолика, так и у невротика, поскольку, в конечном счете, изменение отражает волнение, присущее жизни.

Ж.-Д. Назьо:

— Но что же такое это изменение? Давайте вспомним, что в конце книги есть очень удачные страницы, где Франсуаза Дольто, говоря о соб­ственном желании, дает самое лучшее, с моей точ­ки зрения, определение понятия изменения, Вот пример со страницы 323: «Моя работа психоана­литика заключалась в том, чтобы задавать паци­енту вопросы там, где, как я чувствовала, его по­ведение адресовало вопросы мне, и задавать их именно в той мере, в какой сам пациент адресо­вал мне вопросы в рамках отношения, которое он со мной устанавливал». Именно эта фраза напом­нила мне об идее изменения в значении, близком к понятию вариаций в музыке. Потому что вывод, который мы делаем, прочитав эти страницы, за­ключается в том, что, в конечном счете, аналитичес­кая работа с ребенком состоит во взаимном сопо­ставлении не только позиций, но и темпов, ритмов и в основе своей образов тела. Это значит, что ана­литик действует, организуя столкновение и пере-
13



мешивание своих собственных телесных образов и образов тела ребенка. Если ты рассматриваешь работу психоаналитика как расшифровку образа тела, то становится очевидно, что расшифровать сновидение, например, не значит прочесть его, имея ввиду интерпретации, но говорить бессозна­тельно, через твой образ тела, используя тот же код, что скрыт в бессознательном образе тела ре­бенка. Вспомним случай девочки, которая была неспособна брать рукой предлагаемые предметы; мы могли бы его назвать, этот случай, «девочка, имеющая рот руки».

Ф. Долъто:

— Ну да, была такая девочка, которая больше не знала о существовании рук и что руки были от­верстиями оральными и анальными. Давайте вспомним, что на оральной стадии ребенок сме­щает оральность на все, и в первую очередь как раз на руки, и они, подобно рту, умеют брать, от­пускать, говорить. Именно по этой причине, ког­да я хотела, чтобы она взяла предложенный плас­тилин, я сказала: «Ты можешь взять его ртом своей руки». И она отреагировала правильно, взяла именно рукой и поднесла ко рту. Можешь себе представить, все выглядело бы совершенно по-другому, попроси я ее взять предмет иначе: «Возьми пластилин в руку» или «Сделай что-ни­будь из пластилина». Тогда слова остались бы ли­шенными смысла и не имели бы никакого дей­ствия. В то время как через фразу: «Возьми ртом своей руки» я ей вложила рот в руку, как если бы мое слово восстановило согласование между ее ртом и рукой.

Ж.-Д. Назъо:

— Ты предложила великолепный пример пе­реплетения эрогенных зон.
  1   2   3   4   5   6   7

перейти в каталог файлов
связь с админом