Главная страница
qrcode

Михаил Лермонтов. Герой нашего времени


НазваниеМихаил Лермонтов. Герой нашего времени
Анкорvk.cc/1dJfbD
Дата15.09.2017
Размер0.67 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаЛермонтов_Герой нашего времени.doc
ТипДокументы
#617
страница1 из 10
Каталог
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Михаил Лермонтов. Герой нашего времени


Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя вещь;

оно или служит объяснением цели сочинения, или оправданием и ответом на

критики. Но обыкновенно читателям дела нет до нравственной цели и до

журнальных нападок, и потому они не читают предисловий. А жаль, что это так,

особенно у нас. Наша публика так еще молода и простодушна, что не понимает

басни, если в конце ее на находит нравоучения. Она не угадывает шутки, не

чувствует иронии; она просто дурно воспитана. Она еще не знает, что в

порядочном обществе и в порядочной книге явная брань не может иметь места;

что современная образованность изобрела орудие более острое, почти невидимое

и тем не менее смертельное, которое, под одеждою лести, наносит неотразимый

и верный удар. Наша публика похожа на провинциала, который, подслушав

разговор двух дипломатов, принадлежащих к враждебным дворам, остался бы

уверен, что каждый из них обманывает свое правительство в пользу взаимной

нежнейшей дружбы.

Эта книга испытала на себе еще недавно несчастную доверчивость

некоторых читателей и даже журналов к буквальному значению слов. Иные ужасно

обиделись, и не шутя, что им ставят в пример такого безнравственного

человека, как Герой Нашего Времени; другие же очень тонко замечали, что

сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых... Старая и

жалкая шутка! Но, видно, Русь так уж сотворена, что все в ней обновляется,

кроме подобных нелепостей. Самая волшебная из волшебных сказок у нас едва ли

избегнет упрека в покушении на оскорбление личности!

Герой Нашего Времени, милостивые государи мои, точно, портрет, но не

одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего

поколения, в полном их развитии. Вы мне опять скажете, что человек не может

быть так дурен, а я вам скажу, что ежели вы верили возможности существования

всех трагических и романтических злодеев, отчего же вы не веруете в

действительность Печорина? Если вы любовались вымыслами гораздо более

ужасными и уродливыми, отчего же этот характер, даже как вымысел, не находит

у вас пощады? Уж не оттого ли, что в нем больше правды, нежели бы вы того

желали?..

Вы скажете, что нравственность от этого не выигрывает? Извините.

Довольно людей кормили сластями; у них от этого испортился желудок: нужны

горькие лекарства, едкие истины. Но не думайте, однако, после этого, чтоб

автор этой книги имел когда-нибудь гордую мечту сделаться исправителем

людских пороков. Боже его избави от такого невежества! Ему просто было

весело рисовать современного человека, каким он его понимает, и к его и

вашему несчастью, слишком часто встречал. Будет и того, что болезнь указана,

а как ее излечить - это уж бог знает!
Часть первая
I

БЭЛА

Я ехал на перекладных из Тифлиса. Вся поклажа моей тележки состояла из

одного небольшого чемодана, который до половины был набит путевыми записками

о Грузии. Большая часть из них, к счастию для вас, потеряна, а чемодан с

остальными вещами, к счастью для меня, остался цел.

Уж солнце начинало прятаться за снеговой хребет, когда я въехал в

Койшаурскую долину. Осетин-извозчик неутомимо погонял лошадей, чтоб успеть

до ночи взобраться на Койшаурскую гору, и во все горло распевал песни.

Славное место эта долина! Со всех сторон горы неприступные, красноватые

скалы, обвешанные зеленым плющом и увенчанные купами чинар, желтые обрывы,

исчерченные промоинами, а там высоко-высоко золотая бахрома снегов, а внизу

Арагва, обнявшись с другой безыменной речкой, шумно вырывающейся из черного,

полного мглою ущелья, тянется серебряною нитью и сверкает, как змея своею

чешуею.

Подъехав к подошве Койшаурской горы, мы остановились возле духана. Тут

толпилось шумно десятка два грузин и горцев; поблизости караван верблюдов

остановился для ночлега. Я должен был нанять быков, чтоб втащить мою тележку

на эту проклятую гору, потому что была уже осень и гололедица, - а эта гора

имеет около двух верст длины.

Нечего делать, я нанял шесть быков и нескольких осетин. Один из них

взвалил себе на плечи мой чемодан, другие стали помогать быкам почти одним

криком.

За моею тележкою четверка быков тащила другую как ни в чем не бывало,

несмотря на то, что она была доверху накладена. Это обстоятельство меня

удивило. За нею шел ее хозяин, покуривая из маленькой кабардинской трубочки,

обделанной в серебро. На нем был офицерский сюртук без эполет и черкесская

мохнатая шапка. Он казался лет пятидесяти; смуглый цвет лица его показывал,

что оно давно знакомо с закавказским солнцем, и преждевременно поседевшие

усы не соответствовали его твердой походке и бодрому виду. Я подошел к нему

и поклонился: он молча отвечал мне на поклон и пустил огромный клуб дыма.

- Мы с вами попутчики, кажется?

Он молча опять поклонился.

- Вы, верно, едете в Ставрополь?

- Так-с точно... с казенными вещами.

- Скажите, пожалуйста, отчего это вашу тяжелую тележку четыре быка

тащат шутя, а мою, пустую, шесть скотов едва подвигают с помощью этих

осетин?

Он лукаво улыбнулся и значительно взглянул на меня.

- Вы, верно, недавно на Кавказе?

- С год, - отвечал я.

Он улыбнулся вторично.

- А что ж?

- Да так-с! Ужасные бестии эти азиаты! Вы думаете, они помогают, что

кричат? А черт их разберет, что они кричат? Быки-то их понимают; запрягите

хоть двадцать, так коли они крикнут по-своему, быки все ни с места...

Ужасные плуты! А что с них возьмешь?.. Любят деньги драть с проезжающих...

Избаловали мошенников! Увидите, они еще с вас возьмут на водку. Уж я их

знаю, меня не проведут!

- А вы давно здесь служите?

- Да, я уж здесь служил при Алексее Петровиче1, - отвечал он,

приосанившись. - Когда он приехал на Линию, я был подпоручиком, - прибавил

он, - и при нем получил два чина за дела против горцев.

- А теперь вы?..

- Теперь считаюсь в третьем линейном батальоне. А вы, смею спросить?..

Я сказал ему.

Разговор этим кончился и мы продолжали молча идти друг подле друга. На

вершине горы нашли мы снег. Солнце закатилось, и ночь последовала за днем

без промежутка, как это обыкновенно бывает на юге; но благодаря отливу

снегов мы легко могли различать дорогу, которая все еще шла в гору, хотя уже

не так круто. Я велел положить чемодан свой в тележку, заменить быков

лошадьми и в последний раз оглянулся на долину; но густой туман, нахлынувший

волнами из ущелий, покрывал ее совершенно, ни единый звук не долетал уже

оттуда до нашего слуха. Осетины шумно обступили меня и требовали на водку;

но штабс-капитан так грозно на них прикрикнул, что они вмиг разбежались.

- Ведь этакий народ! - сказал он, - и хлеба по-русски назвать не умеет,

а выучил: "Офицер, дай на водку!" Уж татары по мне лучше: те хоть

непьющие...

До станции оставалось еще с версту. Кругом было тихо, так тихо, что по

жужжанию комара можно было следить за его полетом. Налево чернело глубокое

ущелье; за ним и впереди нас темно-синие вершины гор, изрытые морщинами,

покрытые слоями снега, рисовались на бледном небосклоне, еще сохранявшем

последний отблеск зари. На темном небе начинали мелькать звезды, и странно,

мне показалось, что оно гораздо выше, чем у нас на севере. По обеим сторонам

дороги торчали голые, черные камни; кой-где из-под снега выглядывали

кустарники, но ни один сухой листок не шевелился, и весело было слышать

среди этого мертвого сна природы фырканье усталой почтовой тройки и неровное

побрякиванье русского колокольчика.

- Завтра будет славная погода! - сказал я. Штабс-капитан не отвечал ни

слова и указал мне пальцем на высокую гору, поднимавшуюся прямо против нас.

- Что ж это? - спросил я.

- Гуд-гора.

- Ну так что ж?

- Посмотрите, как курится.

И в самом деле, Гуд-гора курилась; по бокам ее ползали легкие струйки -

облаков, а на вершине лежала черная туча, такая черная, что на темном небе

она казалась пятном.

Уж мы различали почтовую станцию, кровли окружающих ее саклей. и перед

нами мелькали приветные огоньки, когда пахнул сырой, холодный ветер, ущелье

загудело и пошел мелкий дождь. Едва успел я накинуть бурку, как повалил

снег. Я с благоговением посмотрел на штабс-капитана...

- Нам придется здесь ночевать, - сказал он с досадою, - в такую метель

через горы не переедешь. Что? были ль обвалы на Крестовой? - спросил он

извозчика.

- Не было, господин, - отвечал осетин-извозчик, - а висит много, много.

За неимением комнаты для проезжающих на станции, нам отвели ночлег в

дымной сакле. Я пригласил своего спутника выпить вместе стакан чая, ибо со

мной был чугунный чайник - единственная отрада моя в путешествиях по

Кавказу.

Сакля была прилеплена одним боком к скале; три скользкие, мокрые

ступени вели к ее двери. Ощупью вошел я и наткнулся на корову (хлев у этих

людей заменяет лакейскую). Я не знал, куда деваться: тут блеют овцы, там

ворчит собака. К счастью, в стороне блеснул тусклый свет и помог мне найти

другое отверстие наподобие двери. Тут открылась картина довольно

занимательная: широкая сакля, которой крыша опиралась на два закопченные

столба, была полна народа. Посередине трещал огонек, разложенный на земле, и

дым, выталкиваемый обратно ветром из отверстия в крыше, расстилался вокруг

такой густой пеленою, что я долго не мог осмотреться; у огня сидели две

старухи, множество детей и один худощавый грузин, все в лохмотьях. Нечего

было делать, мы приютились у огня, закурили трубки, и скоро чайник зашипел

приветливо.

- Жалкие люди! - сказал я штабс-капитану, указывая на наших грязных

хозяев, которые молча на нас смотрели в каком-то остолбенении.

- Преглупый народ! - отвечал он. - Поверите ли? ничего не умеют, не

способны ни к какому образованию! Уж по крайней мере наши кабардинцы или

чеченцы хотя разбойники, голыши, зато отчаянные башки, а у этих и к оружию

никакой охоты нет: порядочного кинжала ни на одном не увидишь. Уж подлинно

осетины!

- А вы долго были в Чечне?

- Да, я лет десять стоял там в крепости с ротою, у Каменного Брода, -

знаете?

- Слыхал.

- Вот, батюшка, надоели нам эти головорезы; нынче, слава богу, смирнее;

а бывало, на сто шагов отойдешь за вал, уже где-нибудь косматый дьявол сидит

и караулит: чуть зазевался, того и гляди - либо аркан на шее, либо пуля в

затылке. А молодцы!..

- А, чай, много с вами бывало приключений? - сказал я, подстрекаемый

любопытством.

- Как не бывать! бывало...

Тут он начал щипать левый ус, повесил голову и призадумался. Мне страх

хотелось вытянуть из него какую-нибудь историйку - желание, свойственное

всем путешествующим и записывающим людям. Между тем чай поспел; я вытащил из

чемодана два походных стаканчика, налил и поставил один перед ним. Он

отхлебнул и сказал как будто про себя: "Да, бывало!" Это восклицание подало

мне большие надежды. Я знаю, старые кавказцы любят поговорить, порассказать;

им так редко это удается: другой лет пять стоит где-нибудь в захолустье с

ротой, и целые пять лет ему никто не скажет "здравствуйте" (потому что

фельдфебель говорит "здравия желаю"). А поболтать было бы о чем: кругом

народ дикий, любопытный; каждый день опасность, случаи бывают чудные, и тут

поневоле пожалеешь о том, что у нас так мало записывают.

- Не хотите ли подбавить рому? - сказал я своему собеседнику, - у меня

есть белый из Тифлиса; теперь холодно.

- Нет-с, благодарствуйте, не пью.

- Что так?

- Да так. Я дал себе заклятье. Когда я был еще подпоручиком, раз,

знаете, мы подгуляли между собой, а ночью сделалась тревога; вот мы и вышли

перед фрунт навеселе, да уж и досталось нам, как Алексей Петрович узнал: не

дай господи, как он рассердился! чуть-чуть не отдал под суд. Оно и точно:

другой раз целый год живешь, никого не видишь, да как тут еще водка -

пропадший человек!

Услышав это, я почти потерял надежду.

- Да вот хоть черкесы, - продолжал он, - как напьются бузы на свадьбе

или на похоронах, так и пошла рубка. Я раз насилу ноги унес, а еще у мирнова

князя был в гостях.

- Как же это случилось?

- Вот (он набил трубку, затянулся и начал рассказывать), вот изволите

видеть, я тогда стоял в крепости за Тереком с ротой - этому скоро пять лет.

Раз, осенью пришел транспорт с провиантом; в транспорте был офицер, молодой

человек лет двадцати пяти. Он явился ко мне в полной форме и объявил, что

ему велено остаться у меня в крепости. Он был такой тоненький, беленький, на

нем мундир был такой новенький, что я тотчас догадался, что он на Кавказе у

нас недавно. "Вы, верно, - спросил я его, - переведены сюда из России?" -

"Точно так, господин штабс-капитан", - отвечал он. Я взял его за руку и

сказал: "Очень рад, очень рад. Вам будет немножко скучно... ну да мы с вами

будем жить по-приятельски... Да, пожалуйста, зовите меня просто Максим

Максимыч, и, пожалуйста, - к чему эта полная форма? приходите ко мне всегда

в фуражке". Ему отвели квартиру, и он поселился в крепости.

- А как его звали? - спросил я Максима Максимыча.

- Его звали... Григорием Александровичем Печориным. Славный был малый,

смею вас уверить; только немножко странен. Ведь, например, в дождик, в холод

целый день на охоте; все иззябнут, устанут - а ему ничего. А другой раз

сидит у себя в комнате, ветер пахнет, уверяет, что простудился; ставнем

стукнет, он вздрогнет и побледнеет; а при мне ходил на кабана один на один;

бывало, по целым часам слова не добьешься, зато уж иногда как начнет

рассказывать, так животики надорвешь со смеха... Да-с, с большими был

странностями, и, должно быть, богатый человек: сколько у него было разных

дорогих вещиц!..

- А долго он с вами жил? - спросил я опять.

- Да с год. Ну да уж зато памятен мне этот год; наделал он мне хлопот,

не тем будь помянут! Ведь есть, право, этакие люди, у которых на роду

написано, что с ними должны случаться разные необыкновенные вещи!

- Необыкновенные? - воскликнул я с видом любопытства, подливая ему чая.

- А вот я вам расскажу. Верст шесть от крепости жил один мирной князь.

Сынишка его, мальчик лет пятнадцати, повадился к нам ездит: всякий день,

бывало, то за тем, то за другим; и уж точно, избаловали мы его с Григорием

Александровичем. А уж какой был головорез, проворный на что хочешь: шапку ли

поднять на всем скаку, из ружья ли стрелять. Одно было в нем нехорошо:

ужасно падок был на деньги. Раз, для смеха, Григорий Александрович обещался

ему дать червонец, коли он ему украдет лучшего козла из отцовского стада; и

что ж вы думаете? на другую же ночь притащил его за рога. А бывало, мы его

вздумаем дразнить, так глаза кровью и нальются, и сейчас за кинжал. "Эй,

Азамат, не сносить тебе головы, - говорил я ему, яман2 будет твоя башка!"

Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую

дочь замуж, а мы были с ним кунаки: так нельзя же, знаете, отказаться, хоть

он и татарин. Отправились. В ауле множество собак встретило нас громким

лаем. Женщины, увидя нас, прятались; те, которых мы могли рассмотреть в

лицо, были далеко не красавицы. "Я имел гораздо лучшее мнение о

черкешенках", - сказал мне Григорий Александрович. "Погодите!" - отвечал я,

усмехаясь. У меня было свое на уме.

У князя в сакле собралось уже множество народа. У азиатов, знаете,

обычай всех встречных и поперечных приглашать на свадьбу. Нас приняли со

всеми почестями и повели в кунацкую. Я, однако ж, не позабыл подметить, где

поставили наших лошадей, знаете, для непредвидимого случая.

- Как же у них празднуют свадьбу? - спросил я штабс-капитана.

- Да обыкновенно. Сначала мулла прочитает им что-то из Корана; потом

дарят молодых и всех их родственников, едят, пьют бузу; потом начинается

джигитовка, и всегда один какой-нибудь оборвыш, засаленный, на скверной

хромой лошаденке, ломается, паясничает, смешит честную компанию; потом,

когда смеркнется, в кунацкой начинается, по-нашему сказать, бал. Бедный

старичишка бренчит на трехструнной... забыл, как по-ихнему ну, да вроде

нашей балалайки. Девки и молодые ребята становятся в две шеренги одна против

другой, хлопают в ладоши и поют. Вот выходит одна девка и один мужчина на
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

перейти в каталог файлов


связь с админом