Главная страница
qrcode

Борис Леонидович Пастернак Доктор Живаго


НазваниеБорис Леонидович Пастернак Доктор Живаго
АнкорB L Pasternak Doktor Zhivago.pdf
Дата31.01.2018
Размер2.22 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаB_L_Pasternak_Doktor_Zhivago.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#36876
страница14 из 47
Каталог
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   47
6 Оказалось, что она уже дома. О еѐ приезде доктору сообщила мадемуазель и прибавила, что Лариса Федоровна вернулась усталою, наспех поужинала и ушла к себе, попросив еѐ не беспокоить.
— Впрочем, постучитесь к ней, — посоветовала мадемуазель. — Она, наверное, еще не спит.
— А как к ней пройти — спросил доктор, несказанно удивив вопросом мадемуазель. Выяснилось, что Антипова помещается в конце коридора наверху, рядом с комнатами, куда под ключом был сдвинут весь здешний инвентарь Жабринской, и куда доктор никогда не заглядывал. Между тем быстро темнело. На улицах стало теснее. Дома и заборы сбились в кучу в вечерней темноте. Деревья подошли из глубины дворов к окнам, под огонь горящих ламп.
Была жаркая и душная ночь. От каждого движения бросало в пот. Полосы керосинового света, падавшие во двор, струями грязной испарины стекали по стволам деревьев. На последней ступеньке доктор остановился. Он подумал, что даже стуком наведываться к человеку, утомленному дорогой, неудобно и навязчиво. Лучше разговор отложить до следующего дня. В рассеянности, всегда сопровождающей передуманные решения, он прошел по коридору до другого конца. Там в стене было окно, выходившее в соседний двор. Доктор высунулся в него. Ночь была полна тихих, таинственных звуков. Рядом в коридоре капала вода из рукомойника, мерно, с оттяжкою. Где-то за окном шептались. Где-то, где начинались огороды, поливали огурцы на грядках, переливая воду из ведра в ведро, и гремели цепью, набирая еѐ из колодца. Пахло всеми цветами на свете сразу, словно земля днем лежала без памяти, а теперь этими запахами приходила в сознание. А из векового графининого сада, засоренного сучьями валежника так, что он стал непроходим, заплывало во весь рост деревьев огромное, как стена большого здания, трущобно-пыльное благоуханье старой зацветающей липы. Справа из-за забора с улицы неслись крики. Там буянил отпускной, хлопали дверью, бились крыльями обрывки какой-то песни. За вороньими гнездами графининого сада показалась чудовищных размеров исчерна-багровая луна. Сначала она была похожа на кирпичную паровую мельницу в
Зыбушине, а потом пожелтела, как бирючевская железнодорожная водокачка. А внизу под окном во дворе к запаху ночной красавицы примешивался душистый, как чай с цветком, запах свежего сена. Сюда недавно привели корову, купленную в дальней деревне. Ее вели весь день, она устала, тосковала по оставленному стаду и не брала корма из рук новой хозяйки, к которой еще не привыкла.
— Но-но, не балуй, тпрусеня, яте дам, дьявол, бодаться, — шопотом уламывала еѐ хозяйка, но корова то сердито мотала головой из стороны в сторону, то, вытянувшею, мычала надрывно и жалобно, аза черными мелюзеевскими сараями мерцали звезды, и от них к корове протягивались нити невидимого сочувствия, словно то были скотные дворы других миров, где еѐ жалели.
Всѐ кругом бродило, росло и всходило на волшебных дрожжах существования. Восхищение жизнью, как тихий ветер, широкой волной шло не разбирая куда по земле и городу, через стены и заборы, через древесину и тело, охватывая трепетом все по дороге. Чтобы заглушить действие этого тока, доктор пошел на плац послушать разговоры на митинге.
7 Луна стояла уже высоко на небе. Все было залитое густым, как пролитые белила, светом. У порогов казенных каменных зданий с колоннами, окружавших площадь, черными коврами лежали на земле их широкие тени. Митинг происходил на противоположной стороне площади. При желании, вслушавшись, можно было различить через плац все, что там говорилось. Но великолепие зрелища захватило доктора. Он присел на лавочку у ворот пожарной части без внимания к голосам, слышавшимся через дорогу, и стал смотреть по сторонам. С боков площади на нее вливались маленькие глухие улочки. В глубине их виднелись ветхие, покосившиеся домишки. На этих улицах была непролазная грязь, как в деревне. Из грязи торчали длинные, плетенные из ивовых прутьев изгороди, словно то были закинутые в пруд верши, или затонувшие корзины, которыми ловят раков. В домишках подслеповато поблескивали стекла в рамах растворенных окошек. Внутрь комнат из палисадников тянулась потная русоголовая кукуруза с блестящими, словно
маслом смоченными метелками и кистями. Из-за провисающих плетней одиночками смотрели вдаль бледные, худощавые мальвы, похожие на хуторянок в рубахах, которых жара выгнала из душных хат подышать свежим воздухом. Озаренная месяцем ночь была поразительна, как милосердие или дар ясновиденья, и вдруг в тишину этой светлой, мерцающей сказки стали падать мерные, рубленые звуки чьего-то знакомого, как будто только что слышанного голоса. Голос был красив, горячи дышал убеждением. Доктор прислушался и сразу узнал, кто это. Это был комиссар Гинц. Он говорил на площади. Власти, наверное, просили его поддержать их своим авторитетом, ион с большим чувством упрекал мелюзеевцев в дезорганизованности, в том, что они так легко поддаются растлевающему влиянию большевиков, истинных виновников, как уверял он, зыбушинских событий. В том же духе, как он говорил у воинского, он напоминало жестоком и могущественном враге и пробившем для родины часе испытаний. С середины речи его начали перебивать. Просьбы не прерывать оратора чередовались с выкриками несогласия. Протестующие заявления учащались и становились громче. Кто-то, сопровождавший Гинца ив эту минуту взявший на себя задачу председателя, кричал, что замечания с места не допускаются, и призывал к порядку. Одни требовали, чтобы гражданке из толпы дали слово, другие шикали и просили не мешать. К перевернутому вверх дном ящику, служившему трибуной, через толпу пробиралась женщина. Она не имела намерения влезать на ящика, протиснувшись к нему, стала возле сбоку. Женщину знали. Наступила тишина. Женщина овладела вниманием толпившихся. Это была Устинья.
— Вот выговорите Зыбушино, товарищ комиссар, и потом насчет глаз, глаза, говорите, надо иметь и не попадаться в обмана между прочим сами, я вас послушала, только знаете большевиками-меньшевиками шпыняться, большевики и меньшевики, ничего другого от вас не услышишь. А чтобы больше не воевать и всѐ как между братьями, это называется по-божески, а не меньшевики, и чтобы фабрики и заводы бедным, это опять не большевики, а человеческая жалость. А глухонемыми без вас нам глаза кололи, надоело слушать. Дался он вам, право И чем это он вам не угодил Что ходил-ходил немой, да вдруг, не спросясь, и заговорил Подумаешь, невидаль. Толи еще бывает Ослица эта, например, известная. Валаам, Валаам, говорит, честью прошу, не ходи туда, сам пожалеешь. Ну, известное дело, он не послушал, пошел. Вроде того как вы Глухонемой. Думает, что еѐ слушать — ослица, животное. Побрезговал скотиной. А как потом каялся. Небось сами знаете, чем кончилось.
— Чем — полюбопытствовали из публики.
— Ладно, — огрызнулась Устинья. — Много будешь знать, скоро состаришься.
— Нет, так не годится. Ты скажи, чем, — не унимался тот же голос.
— Чем да чем, репей неотвязчивый В соляной столб обратился.
— Шалишь, кума Это Лот. Лотова жена, — раздались выкрики. Все засмеялись. Председатель призывал собрание к порядку. Доктор пошел спать.
8 На другой день вечером он увиделся с Антиповой. Он еѐ нашел в буфетной. Перед Ларисой Федоровной лежала груда катаного белья. Она гладила. Буфетная была одной из задних комнат верха и выходила в сад. В ней ставили самовары, раскладывали по тарелкам кушанья, поднятые из кухни наручном подъемнике, спускали грязную посуду судомойке. В буфетной хранилась материальная отчетность
госпиталя. В ней проверяли посуду и белье по спискам, отдыхали в часы досуга и назначали друг другу свидания. Окна в сад были отворены. В буфетной пахло липовым цветом, тминной горечью сухих веток, как в старых парках, и легким угаром от двух духовых утюгов, которыми попеременно гладила Лариса Федоровна, ставя то один, то другой в вытяжную трубу, чтобы они разгорелись.
— Что же вы вчера не постучались Мне мадемуазель рассказывала. Впрочем, вы поступили правильно. Я прилегла уже и не могла бы вас впустить. Ну, здравствуйте. Осторожно, не запачкайтесь. Тут уголь просыпан.
— Видно, вы навесь госпиталь белье гладите
— Нет, тут много моего. Вот вы всѐ меня дразнили, что я никогда отсюда не выберусь. А на этот разя всерьез. Видите, вот собираюсь, укладываюсь. Уложусь — и айда. Яна Урал, вы в Москву. А потом спросят когда-нибудь Юрия Андреевича Вы про такой городишко
Мелюзеев не слыхали — «Что-то не помню. — А кто такая Антипова?» — Понятия не имею.
— Ну, это положим. — Как вам по волостям ездилось? Хорошо в деревне
— Так в двух словах не расскажешь. — Как быстро утюги стынут Новый мне, пожалуйста, если вам нетрудно. Вон в вытяжной трубе торчит. А этот назад, в вытяжку. Так. Спасибо.
— Разные деревни. Все зависит от жителей. В одних население трудолюбивое, работящее. Там ничего. А в некоторых, верно, одни пьяницы. Там запустение. Нате страшно смотреть.
— Глупости. Какие пьяницы Много вы понимаете. Простонет никого, мужчины все забраны в солдаты. Ну хорошо. А земство как новое революционное
— Насчет пьяниц вы неправы, я с вами поспорю. А земство С земством долго будет мука. Инструкции неприложимы, в волости нес кем работать. Крестьян в данную минуту интересует только вопрос о земле. Заезжала в Раздольное. Вот красота Вы бы съездили. Весной немного пожгли, пограбили. Сгорел сарай, фруктовые деревья обуглены, часть фасада попорчена копотью. А в Зыбушино не попала, не удалось. Однако везде уверяют, будто глухонемой не выдумка. Описывают наружность. Говорят — молодой, образованный.
— Вчера за него на плацу Устинья распиналась. — Только приехала, из Раздольного опять целый воз хламу. Сколько раз просила, чтобы оставили в покое. Мало у нас своего А сегодня утром сторожа из комендантского с запиской от уездного. Чайное серебро и винный хрусталь графини им до зареза. Только на один вечер, с возвратом. Знаем мы этот возврат. Половины вещей не доищешься. Говорят, вечеринка. Какой-то приезжий.
— А, догадываюсь. Приехал новый комиссар фронта. Я его случайно видел. За дезертиров собирается взяться, оцепить и разоружить. Комиссар совсем еще зеленый, в делах младенец. Здешние предлагают казаков, а он думает взять слезой. Народ, говорит, это ребенок итак далее и думает, что все это детские игрушки. Галиуллин упрашивает, не будите, говорит, задремавшего зверя, предоставьте это нам, но разве такого уговоришь, когда ему втемяшится. Слушайте. На минуту оставьте утюги и слушайте. Скоро тут произойдет невообразимая свалка. Предотвратить еѐ не в наших силах. Как бы я хотел, чтобы вы уехали до этой каши
— Ничего не будет. Вы преувеличиваете. Да ведь я и уезжаю. Но нельзя же так шик-брык — и будьте здоровы. Надо сдать инвентарь по описи, а то похоже будет, будто я что-то украла. А кому его сдать Вот ведь вопрос. Сколько я настрадалась с этим инвентарем, а в награду одни попреки. Я записала имущество Жабринской на госпиталь, потому что таков был смысл декрета. А теперь выходит, будто я это сделала притворно, чтобы таким способом сберечь вещи владелице. Какая гадость

— Ах, да плюньте вы на эти ковры и фарфор, пропади они пропадом. Есть из-за чего расстраиваться Да, дав высшей степени досадно, что мы вчера с вами не свиделись. Я в таком ударе был Я бы вам всю небесную механику объяснил, на все проклятые вопросы ответил Нет, не шутя, меня таки подмывало выговориться. Про жену свою рассказать, про сына, про свою жизнь. Чорт возьми, неужели нельзя взрослому мужчине заговорить со взрослой женщиной, чтобы тотчас не заподозрили какую-то подкладку Брр! Чорт бы драл все эти материи и подкладки Вы гладьте, гладьте, пожалуйста, то есть белье гладьте, и не обращайте на меня внимания, а я буду говорить. Я буду говорить долго. Вы подумайте, какое сейчас время И мыс вами живем в эти дни Ведь только разв вечность случается такая небывальщина. Подумайте со всей России сорвало крышу, и мы совсем народом очутились под открытым небом. И некому за нами подглядывать. Свобода Настоящая, не на словах ив требованиях, ас неба свалившаяся, сверх ожидания. Свобода по нечаянности, по недоразумению. И как все растерянно-огромны! Вы заметили Как будто каждый подавлен самим собою, своим открывшимся богатырством. Да вы гладьте, говорю я. Молчите. Вам нескучно Я вам утюг сменю. Вчера я ночной митинг наблюдал. Поразительное зрелище. Сдвинулась Русь матушка, не стоится ей на месте, ходит не находится, говорит не наговорится. И не то чтоб говорили одни только люди. Сошлись и собеседуют звезды и деревья, философствуют ночные цветы и митингуют каменные здания. Что-то евангельское, неправда ли Как во времена апостолов. Помните, у Павла Говорите языками и пророчествуйте. Молитесь о даре истолкования.
— Про митингующие деревья и звезды мне понятно. Я знаю, что вы хотите сказать. У меня самой бывало.
— Половину сделала война, остальное довершила революция. Война была искусственным перерывом жизни, точно существование можно на время отсрочить (какая бессмыслица. Революция вырвалась против воли, как слишком долго задержанный вздох. Каждый ожил, переродился, у всех превращения, перевороты. Можно было бы сказать с каждым случилось по две революции, одна своя, личная, а другая общая. Мне кажется, социализм — это море, в которое должны ручьями влиться все эти свои, отдельные революции, море жизни, море самобытности. Море жизни, сказал я, той жизни, которую можно видеть на картинах, жизни гениализированной, жизни, творчески обогащенной. Но теперь люди решили испытать еѐ не в книгах, а на себе, не в отвлечении, а на практике. Неожиданное дрожание голоса выдало начинающееся волнение доктора. Прервав на минуту глаженье, Лариса Федоровна посмотрела на него серьезно и удивленно. Он смешался и забыло чем он говорил. После короткой паузы он заговорил снова. Очертя голову он понес Бог знает что. Он сказал
— В эти дни так тянет жить честно и производительно Так хочется быть частью общего одушевления И вот среди охватившей всех радости я встречаю ваш загадочно невеселый взгляд, блуждающий неведомо где, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве. Чтобы я дал зато, чтобы его не было, чтобы на вашем лице было написано, что вы довольны судьбой ивам ничего ни от кого не надо. Чтобы какой-нибудь близкий вам человек, ваш друг или муж (самое лучшее, если бы это был военный) взял меня за руку и попросил не беспокоиться о вашей участии не утруждать вас своим вниманием. А я вырвал бы руку, размахнулся, и… Ах, я забылся Простите, пожалуйста. Голос опять изменил доктору. Он махнул рукой и с чувством непоправимой неловкости встали отошел кокну. Он стал спиной к комнате, подпер щеку ладонью, облокотясь о подоконники устремил вглубь покрытого темнотою сада рассеянный, ищущий
умиротворения, невидящий взгляд. Обойдя гладильную доску, перекинутую со стола на край другого окна, Лариса Федоровна остановилась в нескольких шагах от доктора позади него, в середине комнаты.
— Ах, как я всегда этого боялась — тихо, как бы про себя сказала она. — Какое роковое заблуждение Перестаньте, Юрий Андреевич, не надо. Ах, смотрите, что я из-за вас наделала — громко воскликнула она и подбежала к доске, где подзабытым на белье утюгом тонкой струйкой едкого дыма курилась прожженная кофточка. — Юрий Андреевич, — продолжала она, с сердитым стуком опуская утюг на конфорку. — Юрий Андреевич, будьте умницей, выйдите на минуту к мадемуазель, выпейте воды, голубчики возвращайтесь сюда таким, каким я вас привыкла и хотела бы видеть. Слышите, Юрий Андреевич Я знаю, это в ваших силах. Сделайте это, я прошу вас. Больше таких объяснений между ними не повторялось. Через неделю Лариса Федоровна уехала.
9 Еще через некоторое время стал собираться в дорогу Живаго. Ночью перед его отъездом в Мелюзееве была страшная буря. Шум урагана сливался с шумом ливня, который то отвесно обрушивался на крыши, то под напором изменившегося ветра двигался вдоль улицы, как бы отвоевывая шаг за шагом своими хлещущими потоками. Раскаты грома следовали один за другим без перерыва, переходя водно ровное рокотание. При сверкании частых молний показывалась убегающая вглубь улица с нагнувшимися и бегущими в туже сторону деревьями. Ночью мадемуазель Флери разбудил тревожный стук в парадное. Она в испуге присела на кровати и прислушалась. Стук не прекращался. Неужели во всем госпитале не найдется ни души, чтобы выйти и отпереть, подумала она, и за всех должна отдуваться она одна, несчастная старуха, только потому, что природа сделала еѐ честной и наделила чувством долга Ну хорошо. Жабринские были богачи, аристократы. Но госпиталь, это ведь их собственное, народное. На кого же они его бросили Например, куда, интересно знать, провалились санитары Все разбежались, ни начальства, ни сестер, ни докторов. А в доме есть еще раненые, два безногих наверху в хирургической, где прежде была гостиная, да полная кладовая дизентериков внизу, рядом с прачешной. И чертовка Устинья ушла куда-то в гости. Видит, дура, что гроза собирается, нет, понесла нелегкая. Теперь хороший предлог ночевать у чужих. Ну, слава Богу, перестали, угомонились. Видят — не отпирают, и ушли, махнули рукой. Тоже носит чорт в такую погоду. А может быть, это Устинья? Нету той свой ключ. Боже мой, как страшно, опять стучат Но ведь все-таки какое свинство Допустим, с Живаго нечего взять. Он завтра уезжает, и мыслями уже в Москве или в дороге. Но каков Галиуллин! Как может он дрыхнуть или спокойно лежать, слыша такой стук, в расчете, что в конце концов подымется она, слабая и беззащитная старуха, и пойдет отпирать неизвестно кому в эту страшную ночь в этой страшной стране.
Галиуллин! — вдруг спохватилась она. — Какой Галиуллин? Нет, такая нелепость могла прийти ей в голову только спросонья Какой Галиуллин, когда его и след простыл И не сама ли она вместе с Живаго прятала и переодевала его в штатское, а потом объясняла, какие дороги и деревни в округе, чтобы он знал, куда ему бежать, когда случился этот страшный самосуд на станции и убили комиссара Гинца, аза
Галиуллиным гнались из Бирючей до самого Мелюзеева, стреляя вдогонку, и шарили по всему городу. Галиуллин! Если бы тогда не эти самокатчики, камня на камне не осталось бы от города. Броневой
дивизион проходил по случайности через город. Заступились за жителей, обуздали негодяев. Гроза слабела, удалялась. Гром гремел реже и глуше, издали. Дождь переставал временами, а вода с тихим плеском продолжала стекать вниз по листве и желобам. Бесшумные отсветы молний западали в комнату мадемуазель, озаряли еѐ и задерживались в ней лишний миг, словно что-то разыскивая. Вдруг надолго прекратившийся стук в дверь возобновился.
Кто-то нуждался в помощи и стучался в дом отчаянно и учащенно. Снова поднялся ветер. Опять хлынул дождь.
— Сейчас — неизвестно кому крикнула мадемуазель и сама испугалась своего голоса. Неожиданная догадка осенила ее. Спустив ноги с кровати и сунув их в туфли, она накинула халат и побежала будить Живаго, чтобы не было так страшно одной. Но он тоже слышал стуки сам спускался со свечою навстречу. У них были одинаковые предположения.
— Живаго, Живаго! Стучат в наружную дверь, я боюсь отпереть одна, — кричала она по-французски и по-русски прибавила
— Вы увийт, это Лар или поручик Гайуль. Юрия Андреевича тоже разбудил этот стуки он подумал, что это непременно кто-то свой, либо остановленный каким-то препятствием Галиуллин, вернувшийся в убежище, где его спрячут, либо возвращенная какими-то трудностями из путешествия сестра Антипова. В сенях доктор дал мадемуазель подержать свечу, асам повернул ключ в двери и отодвинул засов. Порыв ветра вырвал дверь из его рук, задул свечу и обдал обоих с улицы холодными брызгами дождя.
— Кто там Кто там Есть ли тут кто-нибудь? — кричали наперерыв во тьму мадемуазель и доктор, но им никто не отвечал. Вдруг они услышали прежний стук в другом месте, со стороны черного хода или, каким стало теперь казаться, в окно из сада.
— По-видимому, это ветер, — сказал доктор. — Но для очистки совести сходите все-таки на черный, удостоверьтесь, а я тут подожду, чтобы нам не разминуться, если это действительно кто-нибудь, а не какая-нибудь другая причина. Мадемуазель удалилась вглубь дома, а доктор вышел наружу под навес подъезда. Глаза его, привыкнув к темноте, различили признаки занимающегося рассвета. Над городом, как полоумные, быстро неслись тучи, словно спасаясь от погони. Их клочья пролетали так низко, что почти задевали за деревья, клонившиеся в туже сторону, так что похоже было, будто ими, как гнущимися вениками, подметают небо. Дождь охлестывал деревянную стену дома, иона из серой становилась черною.
— Ну как — спросил доктор вернувшуюся мадемуазель.
— Вы прав. Никого. — Иона рассказала, что обошла весь дом. В буфетной выбито окно обломком липового сука, бившегося о стекло, и на полу огромные лужи, и тоже самое в комнате, оставшейся от Лары, море, форменное море, целый океан.
— А тут ставня оторвалась и бьется о наличник. Видите Вот и все объяснение. Они поговорили еще немного, заперли дверь и разошлись спать, оба сожалея, что тревога оказалась ложной. Они были уверены, что отворят парадное ив дом войдет так хорошо им известная женщина, до нитки вымокшая и иззябшая, которую они засыплют расспросами, пока она будет отряхиваться. А потом она придет, переодевшись, сушиться у вчерашнего неостывшего жара в печи на кухне и будет им рассказывать о своих бесчисленных злоключениях, поправлять волосы, и смеяться. Они были так уверены в этом, что когда они заперли дверь, след этой уверенности остался за углом дома на улице, в виде водяного знака этой женщины или еѐ образа, который продолжал им мерещиться за поворотом.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   47

перейти в каталог файлов


связь с админом