Главная страница
qrcode

Борис Леонидович Пастернак Доктор Живаго


НазваниеБорис Леонидович Пастернак Доктор Живаго
АнкорB L Pasternak Doktor Zhivago.pdf
Дата31.01.2018
Размер2.22 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаB_L_Pasternak_Doktor_Zhivago.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#36876
страница3 из 47
Каталог
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   47
8 Опять это лампадное масло — злобно подумал Ника и заметался по комнате. Голоса гостей приближались. Отступление было отрезано. В спальне стояли две кровати,
Воскобойниковская и его, Никина. Недолго думая, Ника залез под вторую. Он слышал, как искали, кликали его в других комнатах, удивлялись его пропаже. Потом вошли в спальню.
— Ну что ж делать, — сказал Веденяпин, — пройдись, Юра, может быть, после найдется товарищ, поиграете. Некоторое время они говорили об университетских волнениях в Петербурге и Москве, продержав Нику минут двадцать в его глупой унизительной засаде. Наконец они ушли на террасу. Ника тихонько открыл окно, выскочил в него и ушел в парк. Он был сегодня сам не свой и предшествующую ночь не спал. Ему шел четырнадцатый год. Ему надоело быть маленьким. Всю ночь он не спали на рассвете вышел из флигеля. Всходило солнце, и землю в парке покрывала длинная, мокрая от росы, петлистая тень деревьев. Тень была не черного, а темно-серого цвета, как промокший войлок. Одуряющее благоухание утра, казалось, исходило именно от этой отсыревшей тени на земле с продолговатыми просветами, похожими на пальцы девочки. Вдруг серебристая струйка ртути, такая же, как капли росы в траве, потекла в нескольких шагах от него. Струйка текла, текла, а земля еѐ не впитывала. Неожиданно резким движением струйка метнулась в сторону и скрылась. Это была змея медянка. Ника вздрогнул. Он был странный мальчик. В состоянии возбуждения он громко разговаривал с собой. Он подражал матери в склонности к высоким материями парадоксам. Как хорошо на свете — подумал он. — Но почему от этого всегда так больно Бог, конечно, есть. Но если он есть, то он это я. Вот я велю ей, — подумал он, взглянув на осину, всю снизу доверху охваченную трепетом (ее мокрые переливчатые листья казались нарезанными из жести, — вот я прикажу ей — ив безумном превышении своих сил он не шепнул, но всем существом своим, всей своей плотью и кровью пожелали задумал Замри — и дерево тотчас же послушно застыло в неподвижности. Ника засмеялся от радости и со всех ног бросился купаться нареку. Его отец, террорист Дементий Дудоров, отбывал каторгу, по высочайшему помилованию взамен повешения, к которому он был приговорен. Его мать из грузинских княжен Эристовых была взбалмошная и еще молодая красавица, вечно чем-нибудь увлекающаяся — бунтами, бунтарями, крайними теориями, знаменитыми артистами, бедными неудачниками. Она обожала Нику и из его имени Иннокентий делала кучу немыслимо нежных и дурацких прозвищ вроде Иночек или Ноченька и возила его показывать своей родне в
Тифлис. Там его больше всего поразило разлапое дерево на дворе дома, где они остановились. Это был какой-то неуклюжий тропический великан. Своими листьями, похожими на слоновые уши, он ограждал двор от палящего южного неба. Ника не мог привыкнуть к мысли, что это дерево — растение, а не животное. Мальчику было опасно носить страшное отцовское имя. Иван Иванович с согласия Нины Галактионовны собирался подавать на высочайшее имя о присвоении Нике материнской фамилии. Когда он лежал под кроватью, возмущаясь ходом вещей на свете, он среди всего прочего думали об этом. Кто такой Воскобойников, чтобы заводить так далеко свое вмешательство Вот он их проучит А эта Надя Если ей пятнадцать лет, значит, она имеет право задирать носи разговаривать с ним как с маленьким Вот он ей покажет Я еѐ ненавижу, — несколько раз повторил он про себя. — Я еѐ убью Я позову еѐ кататься на лодке и утоплю.
Хороша также имама. Она надула, конечно, его и Воскобойникова, когда уезжала. Нина каком она не на Кавказе, а просто-напросто свернула с ближайшей узловой на север и преспокойно стреляет себе в Петербурге вместе со студентами в полицию. А он должен сгнить заживо в этой глупой яме. Но он их всех перехитрит. Утопит Надю, бросит гимназию и удерет подымать восстание к отцу в Сибирь. Край пруда порос сплошь кувшинками. Лодка взрезала эту гущу с сухим шорохом. В разрывах заросли проступала вода пруда, как сок арбуза в треугольнике разреза. Мальчики девочка стали рвать кувшинки. Оба ухватились за один и тот же нервущийся и тугой, как резина, стебель. Он стянул их вместе. Дети стукнулись головами. Лодку как багром подтянуло к берегу. Стебли перепутывались и укорачивались, белые цветы с яркою, как желток с кровью, сердцевиной уходили подводу и выныривали со льющеюся из них водою. Надя и Ника продолжали рвать цветы, все более накреняя лодку и почти лежа рядом на опустившемся борту.
— Надоело учиться, — сказал Ника. — Пора начинать жизнь, зарабатывать, идти в люди.
— А я как раз хотела попросить тебя объяснить мне квадратные уравнения. Я так слаба в алгебре, что дело чуть не кончилось переэкзаменовкой. Нике в этих словах почудились какие-то шпильки. Ну, конечно, она ставит его на место, напоминая ему, как он еще мал. Квадратные уравнения А они еще и не нюхали алгебры. Не выдавая, как он уязвлен, он спросил притворно равнодушно, в туже минуту поняв, как это глупо
— Когда ты вырастешь, за кого ты выйдешь замуж
— О, это еще так далеко. Вероятно низа кого. Я пока не думала.
— Не воображай, пожалуйста, что мне это очень интересно.
— Тогда зачем спрашиваешь
— Ты дура. Они начали ссориться. Нике вспомнилось его утреннее женоненавистничество. Он пригрозил Наде, что если она не перестанет говорить дерзости, он еѐ утопит.
— Попробуй, — сказала Надя. Он схватил еѐ поперек туловища. Между ними завязалась драка. Они потеряли равновесие и полетели вводу. Оба умели плавать, но водяные лилии цеплялись за их руки и ноги, а дна они еще не могли нащупать. Наконец, увязая в тине, они выбрались на берег. Вода ручьями текла из их башмаков и карманов. Особенно устал Ника. Если бы это случилось совсем еще недавно, не дальше чем нынешней весной, тов данном положении, сидя мокры-мокрешеньки вдвоем после такой переправы, они непременно бы шумели, ругались бы или хохотали. А теперь они молчали и еле дышали, подавленные бессмыслицей случившегося. Надя возмущалась и молча негодовала, ау Ники болело все тело, словно ему перебили палкою ноги и руки и продавили ребра. Наконец тихо, как взрослая, Надя проронила Сумасшедший
— ион также по-взрослому сказал Прости меня. Они стали подниматься к дому, оставляя мокрый след за собой, как две водовозные бочки. Их дорога лежала по пыльному подъему, кишевшему змеями, невдалеке оттого места, где Ника утром увидал медянку. Ника вспомнил волшебную приподнятость ночи, рассвет и свое утреннее всемогущество, когда он по своему произволу повелевал природой. Что приказать ей сейчас — подумал он. Чего бы ему больше всего хотелось Ему представилось, что больше всего хотел бы он когда-нибудь еще раз свалиться в пруд с Надею и много бы отдал сейчас, чтобы знать, будет ли это когда-нибудь или нет.
ЧАСТЬ вторая.
ДЕВОЧКА ИЗ ДРУГОГО КРУГА Война с Японией еще не кончилась. Неожиданное заслонили другие события. По России прокатывались волны революции, одна другой выше и невиданней. В это время в Москву с Урала приехала вдова инженера-бельгийца и сама обрусевшая француженка Амалия Карловна Гишар с двумя детьми, сыном Родионом и дочерью Ларисою. Сына она отдала в кадетский корпуса дочь в женскую гимназию, по случайности ту самую и тот же самый класс, в которых училась Надя Кологривова. У мадам Гишар были от мужа сбережения в бумагах, которые раньше поднимались, а теперь стали падать. Чтобы приостановить таяние своих средств и не сидеть сложа руки, мадам Гишар купила небольшое дело, швейную мастерскую Левицкой близ Триумфальных вороту наследников портнихи, с правом сохранения старой фирмы, с кругом еѐ прежних заказчиц и всеми модистками и ученицами. Мадам Гишар сделала это по совету адвоката Комаровского, друга своего мужа и своей собственной опоры, хладнокровного дельца, знавшего деловую жизнь в России как свои пять пальцев. С ним она списалась насчет переезда, он встречал их на вокзале, он повез через всю Москву в меблированные комнаты Черногория в Оружейном переулке, где снял для них номер, он же уговорил отдать Родю в корпуса Лару в гимназию, которую он порекомендовали он же невнимательно шутил с мальчиком и заглядывался на девочку так, что она краснела.
2 Перед тем как переселиться в небольшую квартиру в три комнаты, находившуюся при мастерской, они около месяца прожили в Черногории. Это были самые ужасные места Москвы, лихачи и притоны, целые улицы, отданные разврату, трущобы погибших созданий. Детей не удивляла грязь в номерах, клопы, убожество меблировки. После смерти отца мать жила в вечном страхе обнищания. Родя и Лара привыкли слышать, что они на краю гибели. Они понимали, что они не дети улицы, нов них глубоко сидела робость перед богатыми, как у питомцев сиротских домов. Живой пример этого страха подавала им мать. Амалия Карловна была полная блондинка лет тридцати пяти, у которой сердечные припадки сменялись припадками глупости. Она была страшная трусиха и смертельно боялась мужчин. Именно поэтому она с перепугу и от растерянности все время попадала к ним из объятия в объятие. В Черногории они занимали двадцать третий номера в двадцать четвертом со дня основания номеров жил виолончелист Тышкевич, потливый и лысый добряк в паричке, который молитвенно складывал руки и прижимал их к груди, когда убеждал кого-нибудь, и закидывал голову назад и вдохновенно закатывал глаза, играя в обществе и выступая на концертах. Он редко бывал дома и на целые дни уходил в Большой театр или Консерваторию. Соседи познакомились. Взаимные одолжения сблизили их. Так как присутствие детей иногда стесняло Амалию Карловну вовремя посещений
Комаровского, Тышкевич, уходя, стал оставлять ей ключ от своего номера для приема еѐ приятеля. Скоро мадам Гишар так свыклась сего самопожертвованием, что несколько разв слезах стучалась к нему, прося у него защиты от своего покровителя.

3 Дом был одноэтажный, недалеко от угла Тверской. Чувствовалась близость Брестской железной дороги. Рядом начинались еѐ владения, казенные квартиры служащих, паровозные депо и склады. Туда ходила домой к себе Оля Демина, умная девочка, племянница одного служащего с
Москвы-Товарной. Она была способная ученица. Ее отмечала старая владелица и теперь стала приближать к себе новая. Оле Деминой очень нравилась Лара. Все оставалось, как при Левицкой. Как очумелые, крутились швейные машины под опускающимися ногами или порхающими руками усталых мастериц. Кто-нибудь тихо шил, сидя на столе и отводя наотлет руку с иглой и длинной ниткой. Пол был усеян лоскутками. Разговаривать приходилось громко, чтобы перекричать стук швейных машин и переливчатые трели Кирилла Модестовича, канарейки в клетке подоконным сводом, тайну прозвища которой унесла с собой в могилу прежняя хозяйка. В приемной дамы живописной группой окружали стол с журналами. Они стояли, сидели и полуоблокачивались в тех позах, какие видели на картинках, и, рассматривая модели, советовались насчет фасонов. За другим столом на директорском месте сидела помощница Амалии Карловны из старших закройщиц, Фаина Силантьевна Фетисова, костлявая женщина с бородавками в углублениях дряблых щек. Она держала костяной мундштук с папиросой в пожелтевших зубах, щурила глаз с желтым белком и, выпуская желтую струю дыма ртом и носом, записывала в тетрадку мерки, номера квитанций, адреса и пожелания толпившихся заказчиц. Амалия Карловна была в мастерской новыми неопытным человеком. Она не чувствовала себя в полном смысле хозяйкою. Но персонал был честный, на Фетисову можно было положиться. Тем не менее время было тревожное. Амалия Карловна боялась задумываться о будущем. Отчаяние охватывало ее. Все валилось у нее из рук. Их часто навещал Комаровский. Когда Виктор Ипполитович проходил через всю мастерскую, направляясь на их половину и мимоходом пугая переодевавшихся франтих, которые скрывались при его появлении за ширмы и оттуда игриво парировали его развязные шутки, мастерицы неодобрительно и насмешливо шептали ему вслед Пожаловал,
«Ейный», «Амалькина присуха», Буйвол, Бабья порча. Предметом еще большей ненависти был его бульдог Джек, которого он иногда приводил на поводке и который такими стремительными рывками тащил егоза собою, что
Комаровский сбивался с шага, бросался впереди шел за собакой, вытянув руки, как слепой за поводырем. Однажды весной Джек вцепился Ларе в ногу и разорвал ей чулок.
— Я его смертью изведу, нечистую силу, — по-детски прохрипела Ларе на ухо Оля
Демина.
— Дав самом деле противная собака. Но как же ты, глупенькая, это сделаешь
— Тише, тыне ори, я вас научу. Вот яйца есть на Пасху каменные. Ну вот у вашей маменькина комоде Ну да, мраморные, хрустальные.
— Ага, вот-вот. Ты нагнись, я на ухо. Надо взять, вымочить в сале, сало пристанет, наглотается он, паршивый пес, набьет, сатана, пестерь, и — шабаш Кверху лапки Стекло Лара смеялась и с завистью думала девочка живет в нужде, трудится. Малолетние из народа рано развиваются. А вот поди же ты, сколько в ней еще неиспорченного, детского. Яйца, Джек — откуда что берется За что же мне такая участь, — думала Лара, — что я все вижу итак о всем болею

4 Ведь для него мама — как это называется… Ведь он — мамин, это самое… Это гадкие слова, не хочу повторять. Так зачем в таком случае он смотрит на меня такими глазами Ведь я еѐ дочь. Ей было немногим больше шестнадцати, но она была вполне сложившейся девушкой. Ей давали восемнадцать лети больше. У нее был ясный ум и легкий характер. Она была очень хороша собой. Она и Родя понимали, что всего в жизни им придется добиваться своими боками. В противоположность праздными обеспеченным, им некогда было предаваться преждевременному пронырству и теоретически разнюхивать вещи, практически их еще не касавшиеся. Грязно только лишнее. Лара была самым чистым существом на свете. Брат и сестра знали цену всему и дорожили достигнутым. Надо было быть на хорошем счету, чтобы пробиться. Лара хорошо училась не из отвлеченной тяги к знаниям, а потому что для освобождения отплаты за учение надо было быть хорошей ученицей, а для этого требовалось хорошо учиться. Также хорошо, как она училась, Лара без труда мыла посуду, помогала в мастерской и ходила по маминым поручениям. Она двигалась бесшумно и плавно, и все в ней — незаметная быстрота движений, рост, голос, серые глаза и белокурый цвет волос были под стать друг другу. Было воскресенье, середина июля. По праздникам можно было утром понежиться в постели подольше. Лара лежала на спине, закинувши руки назад и положив их под голову. В мастерской стояла непривычная тишина. Окно на улицу было отворено. Лара слышала, как громыхавшая вдали пролетка съехала с булыжной мостовой в желобок коночного рельса и грубая стукотня сменилась плавным скольжением колеса как по маслу. Надо поспать еще немного, — подумала Лара. Рокот города усыплял, как колыбельная песня. Свой рост и положение в постели Лара ощущала сейчас двумя точками — выступом левого плеча и большим пальцем правой ноги. Это были плечо и нога, а все остальное — более или менее она сама, еѐ душа или сущность, стройно вложенная в очертания и отзывчиво рвущаяся в будущее. Надо уснуть, — думала Лара и вызывала в воображении солнечную сторону Каретного ряда в этот час, сараи экипажных заведений с огромными колымагами для продажи начисто подметенных полах, граненое стекло каретных фонарей, медвежьи чучела, богатую жизнь. А немного ниже, в мыслях рисовала себе Лара, — учение драгун во дворе
Знаменских казарм, чинные ломающиеся лошади, идущие по кругу, прыжки с разбега в седла и проездка шагом, проездка рысью, проездка вскачь. И разинутые рты нянек с детьми и кормилиц, рядами прижавшихся снаружи к казарменной ограде. А еще ниже, думала Лара, — Петровка, Петровские линии. Что вы, Лара Откуда такие мысли Простоя хочу показать вам свою квартиру. Тем более что это рядом. Была Ольга, у его знакомых в Каретном маленькая дочь именинница. Поэтому случаю веселились взрослые — танцы, шампанское. Он приглашал маму, но мамане могла, ей нездоровилось. Мама сказала Возьмите Лару. Вы меня всегда предостерегаете Амалия, берегите Лару. Вот теперь и берегите ее. Ионе берег, нечего сказать Ха-ха-ха! Какая безумная вещь вальс Кружишься, кружишься, ни о чем не думая. Пока играет музыка, проходит целая вечность, как жизнь в романах. Но едва перестают играть, ощущение скандала, словно тебя облили холодной водой или застали неодетой. Кроме того, эти вольности позволяешь другим из хвастовства, чтобы показать, какая ты уже большая. Она никогда не могла предположить, что он так хорошо танцует. Какие у него умные руки, как уверенно берется он за талию Но целовать себя так она больше никому не позволит. Она никогда не могла предположить, что в чужих губах может сосредоточиться столько бесстыдства, когда их так долго прижимают к твоим собственным.
Бросить эти глупости. Раз навсегда. Не разыгрывать простушки, не умильничать, не потуплять стыдливо глаз. Это когда-нибудь плохо кончится. Тут совсем рядом страшная черта. Ступить шаги сразу же летишь в пропасть. Забыть думать о танцах. В них все зло. Не стесняться отказывать. Выдумать, что не училась танцевать или сломала ногу.
5 Осенью происходили волнения на железных дорогах московского узла. Забастовала
Московско-Казанская железная дорога. К ней должна была примкнуть Московско-Брестская. Решение о забастовке было принято, нов комитете дороги не могли столковаться о дне еѐ объявления. Все на дороге знали о забастовке, и требовался только внешний повод, чтобы она началась самочинно. Было холодное пасмурное утро начала октября. В этот день на линии должны были выдавать жалованье. Долго не поступали сведения из счетной части. Потом в контору прошел мальчик с табелью, выплатной ведомостью и грудой отобранных с целью взыскания рабочих книжек. Платеж начался. По бесконечной полосе незастроенного пространства, отделявшего вокзал, мастерские, паровозные депо, пакгаузы и рельсовые пути от деревянных построек правления, потянулись за заработком проводники, стрелочники, слесаря и их подручные, бабы поломойки из вагонного парка. Пахло началом городской зимы, топтанным листом клена, талым снегом, паровозной гарью и теплым ржаным хлебом, который выпекали в подвале вокзального буфета и только что вынули из печи. Приходили и отходили поезда. Их составляли и разбирали, размахивая свернутыми и развернутыми флагами. На все лады заливались рожки сторожей, карманные свистки сцепщиков и басистые гудки паровозов. Столбы дыма бесконечными лестницами подымались к небу. Растопленные паровозы стояли готовые к выходу, обжигая холодные зимние облака кипящими облаками пара. По краю полотна расхаживали взад и вперед начальник дистанции инженер путей сообщения Фуфлыгин и дорожный мастер привокзального участка Павел Ферапонтович Антипов. Антипов надоедал службе ремонта жалобами на материал, который отгружали ему для обновления рельсового покрова. Сталь была недостаточной вязкости. Рельсы не выдерживали пробы на прогиб и излом и по предположениям Антипова должны были лопаться на морозе. Управление относилось безучастно к жалобам Павла Ферапонтовича.
Кто-то нагревал себе на этом руки. На Фуфлыгине была расстегнутая дорогая шуба с путейским кантиком и под нею новый штатский костюм из шевиота. Он осторожно ступал по насыпи, любуясь общей линией пиджачных бортов, правильностью брючной складки и благородной формой своей обуви. Слова Антипова влетали у него водно ухо и вылетали в другое. Фуфлыгин думало чем-то своем, каждую минуту вынимал часы, смотрел на них и куда-то торопился.
— Верно, верно, батюшка, — нетерпеливо прерывал он Антипова, — но это только на главных путях где-нибудь или на сквозном перегоне, где большое движение. А вспомни, что у тебя Запасные пути какие-то и тупики, лопух да крапива, в крайнем случае — сортировка порожняка и разъезды маневровой кукушки. Ион еще недоволен Даты сума сошел Тут не то что такие рельсы, тут можно класть деревянные.
Фуфлыгин посмотрел на часы, захлопнул крышку и стал вглядываться вдаль, откуда к железной дороге приближалась шоссейная. На повороте дороги показалась коляска. Это был свой выезд Фуфлыгина. За ним пожаловала жена. Кучер остановил лошадей почти у полотна, все время сдерживая их и потпрукивая на них тоненьким бабьим голоском, как нянькина квасящихся младенцев, — лошади пугались железной дороги. В углу коляски, небрежно откинувшись на подушки, сидела красивая дама.
— Ну, брат, как-нибудь в другой раз, — сказал начальник дистанции и махнул рукой —
не до твоих, мол, рельсов. Есть поважнее материи. Супруги укатили.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   47

перейти в каталог файлов


связь с админом