Главная страница
qrcode

Борис Леонидович Пастернак Доктор Живаго


НазваниеБорис Леонидович Пастернак Доктор Живаго
АнкорB L Pasternak Doktor Zhivago.pdf
Дата31.01.2018
Размер2.22 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаB_L_Pasternak_Doktor_Zhivago.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#36876
страница5 из 47
Каталог
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   47
9 Николай Николаевич стоял у окна, когда показались бегущие. Он понял, что это с демонстрации, и некоторое время всматривался вдаль, не увидит ли среди расходящихся Юры или еще кого-нибудь. Однако знакомых не оказалось, только раз ему почудилось, что быстро прошел этот (Николай Николаевич забыл его имя, сын
Дудорова, отчаянный, у которого еще так недавно извлекли пулю из левого плеча и который
опять околачивался, где не надо. Николай Николаевич приехал сюда осенью из Петербурга. В Москве у него не было своего угла, а в гостиницу ему не хотелось. Он остановился у Свентицких, своих дальних родственников. Они отвели ему угловой кабинет наверху в мезонине. Этот двухэтажный флигель, слишком большой для бездетной четы Свентицких, покойные старики Свентицкие с незапамятных времен снимали у князей Долгоруких. Владение Долгоруких стремя дворами, садом и множеством разбросанных в беспорядке разностильных построек выходило в три переулка и называлось по-старинному Мучным городком. Несмотря на свои четыре окна, кабинет был темноват. Его загромождали книги, бумаги, ковры и гравюры. К кабинету снаружи примыкал балкон, полукругом охватывавший этот угол здания. Двойная стеклянная дверь на балкон была наглухо заделана на зиму. В два окна кабинета истекла балконной двери переулок был виден в длину — убегающая вдаль санная дорога, криво расставленные домики, кривые заборы. Из сада в кабинет тянулись лиловые тени. Деревья с таким видом заглядывали в комнату, словно хотели положить на пол свои ветки в тяжелом инее, похожем на сиреневые струйки застывшего стеарина. Николай Николаевич глядел в переулок и вспоминал прошлогоднюю петербургскую зиму, Гапона, Горького, посещение Витте, модных современных писателей. Из этой кутерьмы он удрал сюда, в тишь да гладь первопрестольной, писать задуманную им книгу. Куда там Он попал из огня дав полымя. Каждый день лекции и доклады, не дадут опомниться. Тона Высших женских, тов Религиозно-философском, тона Красный Крест, тов Фонд стачечного комитета. Забраться бы в Швейцарию, в глушь лесного кантона. Мири ясность над озером, небо и горы, и звучный, всему вторящий, настороженный воздух. Николай Николаевич отвернулся от окна. Его поманило в гости к кому-нибудь или просто так без целина улицу. Но тут он вспомнил, что к нему должен прийти по делу толстовец Выволочнов, и ему нельзя отлучаться. Он стал расхаживать по комнате. Мысли его обратились к племяннику. Когда из приволжского захолустья Николай Николаевич переехал в Петербург, он привез Юру в Москву в родственный круг Веденяпиных, Остромысленских, Селявиных,
Михаелисов, Свентицких и Громеко. Для начала Юру водворили к безалаберному старику и пустомеле Остромысленскому, которого родня запросто величала Федькой. Федька негласно сожительствовал со своей воспитанницей Мотей и потому считал себя потрясателем основ, поборником идеи. Он не оправдал возложенного доверия и даже оказался нечистым на руку, тратя в свою пользу деньги, назначенные на Юрино содержание. Юру перевели в профессорскую семью Громеко, где они посей день находился. У Громеко Юру окружала завидно благоприятная атмосфера.
— У них там такой триумвират, — думал Николай Николаевич Юра, его товарищи одноклассник гимназист Гордон и дочь хозяев Тоня Громеко. Этот тройственный союз начитался Смысла любви и «Крейцеровой сонаты и помешан на проповеди целомудрия. Отрочество должно пройти через все неистовства чистоты. Но они пересаливают, у них заходит ум за разум. Они страшные чудаки и дети. Область чувственного, которая их так волнует, они почему-то называют пошлостью и употребляют это выражение кстати и некстати. Очень неудачный выбор слова Пошлость — это у них и голос инстинкта, и порнографическая литература, и эксплуатация женщины, и чуть лине весь мир физического. Они краснеют и бледнеют, когда произносят это слово Если бы я был в Москве, — думал Николай Николаевич, — я бы не дал этому зайти так далеко. Стыд необходим, ив некоторых границах А, Нил Феоктистович! Милости просим, — воскликнул они пошел навстречу гостю.

10 В комнату вошел толстый мужчина в серой рубашке, подпоясанный широким ремнем. Он был в валенках, штаны пузырились у него на коленках. Он производил впечатление добряка, витающего в облаках. Наносу у него злобно подпрыгивало маленькое пенсне на широкой черной ленте. Разоблачаясь в прихожей, он не довел дело до конца. Он не снял шарфа, конец которого волочился у него по полу, ив руках у него осталась его круглая войлочная шляпа. Эти предметы стесняли его в движениях и не только мешали Выволочнову пожать руку Николаю Николаевичу, но даже выговорить слова приветствия, здороваясь с ним.
— Эмм, — растерянно мычал он, осматриваясь по углам.
— Кладите где хотите, — сказал Николай Николаевич, вернув Выволочнову дар речи и самообладание. Это был один из тех последователей Льва Николаевича Толстого, в головах которых мысли гения, никогда не знавшего покоя, улеглись вкушать долгий и неомраченный отдых и непоправимо мельчали.
Выволочнов пришел просить Николая Николаевича выступить в какой-то школе в пользу политических ссыльных.
— Я уже раз читал там.
— В пользу политических
— Да.
— Придется еще раз. Николай Николаевич поупрямился и согласился. Предмет посещения был исчерпан. Николай Николаевич не удерживал Нила Феоктистовича. Он мог подняться и уйти. Но
Выволочнову казалось неприличным уйти так скоро. На прощанье надо было сказать что-нибудь живое, непринужденное. Завязался разговор, натянутый и неприятный.
— Декадентствуете? Вдались в мистику
— То есть это почему же
— Пропал человек. Земство помните
— А как же. Вместе по выборам работали.
— За сельские школы ратовали и учительские семинарии. Помните
— Как же. Жаркие были бои. Выпотом, кажется, по народному здравию подвизались и общественному призрению. Неправда ли
— Некоторое время.
— Нда. А теперь эти фавны и ненюфары, эфебы и будем как солнце. Хоть убейте, не поверю. Чтобы умный человек с чувством юмора и таким знанием народа… Оставьте, пожалуйста… Или, может бытья вторгаюсь… Что-нибудь сокровенное
— Зачем бросать наудачу слова, не думая О чем мы препираемся Вы не знаете моих мыслей.
— России нужны школы и больницы, а не фавны и ненюфары.
— Никто не спорит.
— Мужик раздет и пухнет от голода…
Такими скачками подвигался разговор. Сознавая наперед никчемность этих попыток, Николай Николаевич стал объяснять, что его сближает с некоторыми писателями из символистов, а потом перешел к Толстому.
— До какой-то границы я с вами. Но Лев Николаевич говорит, что чем больше человек отдается красоте, тем больше отдаляется от добра.
— А выдумаете, что наоборот Мир спасет красота, мистерии и тому подобное, Розанов и Достоевский
— Погодите, я сам скажу, что я думаю. Я думаю, что если бы дремлющего в человеке зверя можно было остановить угрозою, все равно, каталажки или загробного воздаяния, высшею эмблемой человечества был бы цирковой укротитель с хлыстом, а не жертвующий
собою проповедник. Нов том-то и дело, что человека столетиями поднимала над животными уносила ввысь непалка, а музыка неотразимость безоружной истины, притягательность еѐ примера. До сих пор считалось, что самое важное в Евангелии нравственные изречения и правила, заключенные в заповедях, а для меня самое главное то, что Христос говорит притчами из быта, поясняя истину светом повседневности. В основе этого лежит мысль, что общение между смертными бессмертно и что жизнь символична, потому что она значительна.
— Ничего не понял. Вы бы об этом книгу написали. Когда ушел Выволочнов, Николаем Николаевичем овладело страшное раздражение. Он был зол на себя зато, что выболтал чурбану Выволочнову часть своих заветных мыслей, не произведя на него ни малейшего впечатления. Как это иногда бывает, досада Николая Николаевича вдруг изменила направление. Он совершенно забыло Выволочнове, словно его никогда не бывало. Ему припомнился другой случай. Он не вел дневников, но разили два в году записывал в толстую общую тетрадь наиболее поразившие его мысли. Он вынул тетрадь и стал набрасывать крупным разборчивым почерком. Вот что он записал. Весь день вне себя из-за этой дуры Шлезингер. Приходит утром, засиживается до обеда и битых два часа томит чтением этой галиматьи. Стихотворный текст символиста А. для космогонической симфонии композитора Б. с духами планет, голосами четырех стихий и прочая и прочая. Я терпел, терпели не выдержал, взмолился, что, мол, не могу, увольте. Я вдруг все понял. Я понял, отчего это всегда так убийственно нестерпимо и фальшиво даже в Фаусте. Это деланный, ложный интерес. Таких запросов нету современного человека. Когда его одолевают загадки вселенной, он углубляется в физику, а не в гекзаметры
Гезиода. Но дело не только в устарелости этих форм, в их анахронизме. Дело не в том, что эти духи огня и воды вновь неярко запутывают то, что ярко распутано наукою. Дело в том, что этот жанр противоречит всему духу нынешнего искусства, его существу, его побудительным мотивам. Эти космогонии были естественны на старой земле, заселенной человеком так редко, что он не заслонял еще природы. По ней еще бродили мамонты и свежи были воспоминания о динозаврах и драконах. Природа так явно бросалась в глаза человеку итак хищно и ощутительно — ему в загривок, что, может быть, в самом деле все было еще полно богов. Это самые первые страницы летописи человечества, они только еще начинались. Этот древний мир кончился в Риме от перенаселения. Рим был толкучкою заимствованных богов и завоеванных народов, давкою в два яруса, на земле и на небе, свинством, захлестнувшимся вокруг себя тройным узлом, как заворот кишок.
Даки, герулы, скифы, сарматы, гиперборейцы, тяжелые колеса без спиц, заплывшие от жира глаза, скотоложество, двойные подбородки, кормление рыбы мясом образованных рабов, неграмотные императоры. Людей на свете было больше, чем когда-либо впоследствии, и они были сдавлены в проходах Колизея и страдали. И вот в завал этой мраморной и золотой безвкусицы пришел этот легкий и одетый в сияние, подчеркнуто человеческий, намеренно провинциальный, галилейский, и с этой минуты народы и боги прекратились и начался человек, человек-плотник, человек-пахарь, человек-пастух в стаде овец на заходе солнца, человек, ни капельки не звучащий гордо, человек, благодарно разнесенный по всем колыбельным песням матерей и по всем картинным галереям мира.
11 Петровские линии производили впечатление петербургского уголка в Москве. Соответствие зданий по обеим сторонам проезда, лепные парадные в хорошем вкусе,
книжная лавка, читальня, картографическое заведение, очень приличный табачный магазин, очень приличный ресторан, перед рестораном — газовые фонари в круглых матовых колпаках на массивных кронштейнах. Зимой это место хмурилось с мрачной неприступностью. Здесь жили серьезные, уважающие себя и хорошо зарабатывающие люди свободных профессий. Здесь снимал роскошную холостяцкую квартиру во втором этаже по широкой леснице с широкими дубовыми перилами Виктор Ипполитович Комаровский. Заботливо вовсе вникающая ив тоже время ни во что не вмешивающаяся Эмма Эрнестовна, его экономка, нет — кастелянша его тихого уединения, вела его хозяйство, неслышимая и незримая, ион платил ей рыцарской признательностью, естественной в таком джентльмене, и не терпел в квартире присутствия гостей и посетительниц, несовместимых се безмятежным стародевическим миром. У них царил покой монашеской обители — шторы опущены, ни пылинки, ни пятнышка, как в операционной. По воскресеньям перед обедом Виктор Ипполитович имел обыкновение фланировать со своим бульдогом по Петровке и Кузнецкому, и на одном из углов выходили присоединялся к ним Константин Илларионович Сатаниди, актер и картежник. Они пускались вместе шлифовать панели, перекидывались короткими анекдотами и замечаниями настолько отрывистыми, незначительными и полными такого презрения ко всему на свете, что без всякого ущерба могли бы заменить эти слова простым рычанием, лишь бы наполнять оба тротуара Кузнецкого своими громкими, бесстыдно задыхающимися и как бы давящимися своей собственной вибрацией басами.
12 Погода перемогалась. «Кап-кап-кап» долбили капли по железу водосточных труби карнизов. Крыша перестукивалась с крышею, как весною. Была оттепель. Всю дорогу она шла, как невменяемая, и только по приходе домой поняла, что случилось. Дома все спали. Она опять впала в оцепенение ив этой рассеянности опустилась перед маминым туалетным столиком в светло-сиреневом, почти белом платье с кружевной отделкой и длинной вуали, взятыми на один вечер в мастерской, как на маскарад. Она сидела перед своим отражением в зеркале и ничего не видела. Потом положила скрещенные руки на столики упала на них головою. Если мама узнает, она убьет ее. Убьет и покончит с собой. Как это случилось Как могло это случиться Теперь поздно. Надо было думать раньше. Теперь она, — как это называется, — теперь она — падшая. Она — женщина из французского романа и завтра пойдет в гимназию сидеть за одной партой с этими девочками, которые по сравнению с ней еще грудные дети. Господи, Господи, как это могло случиться
Когда-нибудь, через много-много лет, когда можно будет, Лара расскажет это Оле
Деминой. Оля обнимете за голову и разревется. За окном лепетали капли, заговаривалась оттепель. Кто-то с улицы дубасил в ворота к соседям. Лара не поднимала головы. У нее вздрагивали плечи. Она плакала.
13
— Ax, Эмма Эрнестовна, это, милочка, неважно. Это надоело. Он расшвыривал по ковру и дивану какие-то вещи, манжеты и манишки и вдвигали выдвигал ящики комода, не соображая, что ему надо. Она требовалась ему дозарезу, а увидеть еѐ в это воскресенье не было возможности. Он метался, как зверь, по комнате, нигде не находя себе места.
Она была бесподобна прелестью одухотворения. Ее руки поражали, как может удивлять высокий образ мыслей. Ее тень на обоях номера казалась силуэтом еѐ неиспорченности. Рубашка обтягивала ей грудь простодушно и туго, как кусок холста, натянутый на пяльцы.
Комаровский барабанил пальцами по оконному стеклу, в такт лошадям, неторопливо цокавшим внизу по асфальту проезда. Лара, — шептал они закрывал глаза, и еѐ голова мысленно появлялась в руках у него, голова спящей с опущенными во сне ресницами, не ведающая, что на нее бессонно смотрят часами без отрыва. Шапка еѐ волос, в беспорядке разметанная по подушке дымом своей красоты ела Комаровскому глаза и проникала в душу. Его воскресная прогулка не удалась. Комаровский сделал с Джеком несколько шагов по тротуару и остановился. Ему представились Кузнецкий, шутки Сатаниди, встречный поток знакомых. Нет, это выше его сил Как это все опротивело
Комаровский повернул назад. Собака удивилась, остановила на нем неодобрительный взгляд с земли и неохотно поплелась сзади.
— Что за наваждение — думал он. — Что все это значит Что это — проснувшаяся совесть, чувство жалости или раскаяния Или это — беспокойство Нет, он знает, что она дома у себя ив безопасности. Так что же она не идет из головы у него
Комаровский вошел в подъезд, дошел по лестнице до площадки и обогнул ее. На ней было венецианское окно с орнаментальными гербами по углам стекла. Цветные зайчики падали с него на пол и подоконник. На половине второго марша Комаровский остановился. Не поддаваться этой мытарящей, сосущей тоске Он не мальчик, он должен понимать, что с ним будет, если из средства развлечения эта девочка, дочь его покойного друга, этот ребенок, станет предметом его помешательства. Опомниться Быть верным себе, не изменять своим привычкам. А то все полетит прахом.
Комаровский до боли сжал рукой широкие перила, закрыл на минуту глаза и, решительно повернув назад, стал спускаться. На площадке с зайчиками он перехватил обожающий взгляд бульдога. Джек смотрел на него снизу, подняв голову, как старый, слюнявый карлик с отвислыми щеками. Собака не любила девушки, рвала ей чулки, рычала на нее и скалилась. Она ревновала хозяина к Ларе, словно боясь, как бы он не заразился от нее чем-нибудь человеческим.
— Ах, так вот оно что Ты решил, что все будет по-прежнему — Сатаниди, подлости, анекдоты Так вот тебе за это, вот тебе, вот тебе, вот тебе Он стал избивать бульдога тростью и ногами. Джек вырвался, воя и взвизгивая, и с трясущимся задом заковылял вверх по лестнице скрестись в дверь и жаловаться Эмме
Эрнестовне. Проходили дни и недели.
14 О какой это был заколдованный круг Если бы вторжение Комаровского в Ларину жизнь возбуждало только еѐ отвращение, Лара взбунтовалась бы и вырвалась. Но дело было не так просто. Девочке льстило, что годящийся ей в отцы красивый, седеющий мужчина, которому аплодируют в собраниях и о котором пишут в газетах, тратит деньги и время на нее, зовет божеством, возит в театры и на концерты и, что называется, умственно развивает ее. И ведь она была еще невзрослою гимназисткой в коричневом платье, тайной участницей невинных школьных заговоров и проказ. Ловеласничанье Комаровского где-нибудь в карете подносом у кучера или в укромной аванложе на глазах у целого театра пленяло еѐ неразоблаченной дерзостью и побуждало просыпавшегося в ней бесенка к
подражанию. Но этот озорной школьнический задор быстро проходил. Ноющая надломленность и ужас перед собой надолго укоренялись в ней. И все время хотелось спать. От недоспанных ночей, от слез и вечной головной боли, от заучивания уроков и общей физической усталости.
15 Он был еѐ проклятием, она его ненавидела. Каждый день она перебирала эти мысли заново. Теперь она на всю жизнь его невольница, чем он закабалил ее Чем вымогаете покорность, а она сдается, угождает его желаниями услаждает его дрожью своего неприкрашенного позора Своим старшинством, маминой денежной зависимостью от него, умелым ее, Лары, запугиванием Нет, нет и нет. Все это вздор. Неона в подчинении у него, а он у нее. Разве не видит она, как он томится по ней Ей нечего бояться, еѐ совесть чиста. Стыдно и страшно должно быть ему, если она уличит его. Нов том-то и дело, что она никогда этого не сделает. На это у нее не хватит подлости, главной силы Комаровского в обращении с подчиненными и слабыми. Вот в чем их разница. Этими страшна жизнь кругом. Чем она оглушает, громом и молнией Нет, косыми взглядами и шепотом оговора. В ней все подвохи двусмысленность. Отдельная нитка, как паутинка, потянули нет ее, а попробуй выбраться из сети — только больше запутаешься. И над сильным властвует подлый и слабый.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   47

перейти в каталог файлов


связь с админом