Главная страница
qrcode

Борис Леонидович Пастернак Доктор Живаго


НазваниеБорис Леонидович Пастернак Доктор Живаго
АнкорB L Pasternak Doktor Zhivago.pdf
Дата31.01.2018
Размер2.22 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаB_L_Pasternak_Doktor_Zhivago.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#36876
страница6 из 47
Каталог
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   47
16 Она говорила себе
— А если бы она была замужем Чем бы это отличалось Она вступила на путь софизмов. Но иногда тоска без исхода охватывала ее. Как ему не стыдно валяться в ногах у нее и умолять Так не может продолжаться. Подумай, что я с тобой сделал. Ты катишься по наклонной плоскости. Давай откроемся матери. Я женюсь на тебе. Ион плакали настаивал, словно она спорила и не соглашалась. Но все это были одни фразы, и Лара даже не слушала этих трагических пустозвонных слов. Ион продолжал водить еѐ под длинною вуалью в отдельные кабинеты этого ужасного ресторана, где лакеи и закусывающие провожали еѐ взглядами и как бы раздевали. Иона только спрашивала себя разве когда любят, унижают Однажды ей снилось. Она под землей, от нее остался только левый бокс плечом и правая ступня. Из левого соска у неѐ растет пучок травы, а на земле поют Черные очи да белая грудь и Не велят Маше за реченьку ходить.
17 Лара не была религиозна. В обряды она не верила. Но иногда для того, чтобы вынести жизнь, требовалось, чтобы она шла в сопровождении некоторой внутренней музыки. Такую музыку нельзя было сочинять для каждого раза самой. Этой музыкой было слово Божие о жизни, и плакать над ним Лара ходила в церковь. Разв начале декабря, когда на душе у Лары было, как у Катерины из Грозы, она пошла помолиться с таким чувством, что вот теперь земля расступится под ней и обрушатся церковные своды. И поделом. И всему будет конец. Жаль только, что она взяла с собой Олю
Демину, эту трещотку.

— Пров Афанасьевич, — шепнула ей Оля на ухо.
— Тсс. Отстань, пожалуйста. Какой Пров Афанасьевич
— Пров Афанасьевич Соколов. Наш троюродный дядюшка. Который читает.
— А, это она про псаломщика. Тиверзинская родня. Тсс. Замолчи. Не мешай мне, пожалуйста. Они пришли к началу службы. Пели псалом Благослови, душе моя, Господа, и вся внутренняя моя имя святое Его. В церкви было пустовато и гулко. Лишь впереди тесной толпой сбились молящиеся. Церковь была новой стройки. Нерасцвеченное стекло оконницы ничем не скрашивало серого заснеженного переулка и прохожих и проезжих, которые по нему сновали. У этого окна стоял церковный староста и громко на всю церковь, не обращая внимания на службу, вразумлял какую-то глуховатую юродивую оборванку, и его голос был того же казенного будничного образца, как окно и переулок. Пока, медленно обходя молящихся, Лара с зажатыми в руке медяками шлак двери за свечками для себя и Оли итак же осторожно, чтобы никого не толкнуть, возвращалась назад, Пров Афанасьевич успел отбарабанить девять блаженств, как вещь, и без него всем хорошо известную.
Блажени нищие духом… Блажени плачущие… Блажени алчущие и жаждущие правды…
Лара шла, вздрогнула и остановилась. Это про нее. Он говорит завидна участь растоптанных. Им есть что рассказать о себе. У них все впереди. Так он считал. Это Христово мнение.
18 Были дни Пресни. Они оказались в полосе восстания. В нескольких шагах от них на Тверской строили баррикаду. Ее было видно из окна гостиной. Сих двора таскали туда ведрами воду и обливали баррикаду, чтобы связать ледяной броней камни илом, из которых она состояла. На соседнем дворе было сборное место дружинников, что-то вроде врачебного или питательного пункта. Туда проходили два мальчика. Лара знала обоих. Один был Ника Дудоров, приятель Нади, у которой Лара с ним познакомилась. Он был Лариного десятка — прямой, гордый и неразговорчивый. Он был похож на Лару и не был ей интересен. Другой был реалист Антипов, живший у старухи Тиверзиной, бабушки Оли Деминой. Бывая у Марфы Гавриловны, Лара стала замечать, какое действие она производит на мальчика. Паша Антипов был так еще младенчески прост, что не скрывал блаженства, которое доставляли ему еѐ посещения, словно Лара была какая-нибудь березовая роща в каникулярное время с чистою травою и облаками, и можно было беспрепятственно выражать свой телячий восторг по еѐ поводу, не боясь, что за это засмеют. Едва заметив, какое она на него оказывает влияние, Лара бессознательно стала этим пользоваться. Впрочем, более серьезным приручением мягкого и податливого характера она занялась через несколько лет, в гораздо более позднюю пору своей дружбы с ним, когда
Патуля уже знал, что любите без памяти и что в жизни ему нет больше отступления. Мальчики играли в самую страшную и взрослую из игр, в войну, притом в такую, за участие в которой вешали и ссылали. Но концы башлыков были у них завязаны сзади такими узлами, что это обличало в них детей и обнаруживало, что у них есть еще папы имамы. Лара смотрела на них, как большая на маленьких. Налет невинности лежал на их опасных забавах. Тот же отпечаток сообщался от них всему остальному. Морозному вечеру, поросшему таким косматым инеем, что вследствие густоты он казался не белым, а черным. Синему двору. Дому напротив, где скрывались
мальчики. И главное, главное — револьверным выстрелам, все время щелкавшим оттуда. Мальчики стреляют, — думала Лара. Она думала так не о Нике и Патуле, но обо всем стрелявшем городе. Хорошие, честные мальчики, — думала она. — Хорошие, оттого и стреляют.
19 Узнали, что по баррикаде могут открыть огонь из пушки и что их дом в опасности. О переходе куда-нибудь к знакомым в другую часть Москвы поздно было думать, их район был оцеплен. Надо было приискать угол поближе, внутри круга. Вспомнили о Черногории. Выяснилось, что они не первые. В гостинице все было занято. Многие оказались в их положении. По старой памяти их обещали устроить в бельевой. Собрали самое необходимое в три узла, чтобы не привлекать внимание чемоданами, и стали со дня надень откладывать переход в гостиницу. Ввиду патриархальных нравов, царивших в мастерской, в ней до последнего времени продолжали работать, несмотря на забастовку. Но вот как-то в холодные, скучные сумерки с улицы позвонили. Вошел кто-то с претензиями и упреками. На парадное потребовали хозяйку. В переднюю унимать страсти вышла Фаина Силантьевна.
— Сюда, девоньки — вскоре позвала она туда мастериц и по очереди стала всех представлять вошедшему. Он с каждою отдельно поздоровался за руку прочувствованно и неуклюже и ушел, о чем-то уговорившись с Фетисовой. Вернувшись в зал, мастерицы стали повязываться шалями и вскидывать руки над головами, продевая их в рукава тесных шубеек.
— Что случилось — спросила подоспевшая Амалия Карловна.
— Нас сымают, мадам. Мы забастовали.
— Разве я… Что я вам сделала плохого — Мадам Гишар расплакалась.
— Вы не расстраивайтесь, Амалия Карловна. У нас зла на вас нет, мы очень вами благодарны. Да ведь разговор не об вас и об нас. Так теперь у всех, весь свет. А нешто супротив него возможно Все разошлись до одной, даже Оля Демина и Фаина Силантьевна, шепнувшая на прощание хозяйке, что инсценирует эту стачку для пользы владелицы и заведения. А та не унималась.
— Какая черная неблагодарность Подумай, как можно ошибаться в людях Эта девчонка, на которую я потратила столько души Ну хорошо, допустим, это ребенок. Но эта старая ведьма
— Поймите, мамочка, они не могут сделать для вас исключения, — утешала еѐ Лара. — Ни у кого нет озлобления против вас. Наоборот. Все, что происходит сейчас кругом, делается во имя человека, в защиту слабых, на благо женщин и детей. Да, да, не качайте так недоверчиво головой. От этого когда-нибудь будет лучше мне ивам. Но мать ничего не понимала.
— Вот так всегда, — говорила она, всхлипывая. — Когда мысли и без того путаются, ты ляпнешь что-нибудь такое, что только вылупишь глаза. Мне гадят наголову, и выходит, что это в моих интересах. Нет, верно, правда выжила я из ума.
Родя был в корпусе. Лара с матерью одни слонялись по пустому дому. Неосвещенная улица пустыми глазами смотрела в комнаты. Комнаты отвечали тем же взглядом.
— Пойдемте в номера, мамочка, пока не стемнело. Слышите, мамочка Не откладывая, сейчас.
— Филат, Филат! — позвали они дворника. — Филат, проводи нас, голубчик, в Черногорию.
— Слушаюсь, барыня.
— Захватишь узлы, и вот что, Филат, присматривай тут, пожалуйста, пока суд да дело.
И зерна и воду не забывай Кириллу Модестовичу. И все на ключ. Да, и, пожалуйста, наведывайся к нам.
— Слушаюсь, барыня.
— Спасибо, Филат. Спаси тебя Христос. Ну, присядем на прощание, и с Богом. Они вышли на улицу и не узнали воздуха, как после долгой болезни. Морозное, как под орех разделанное пространство, легко перекатывало вовсе стороны круглые, словно на токарне выточенные, гладкие звуки. Чмокали, шмякали и шлепались залпы и выстрелы, расшибая дали в лепешку. Сколько ни разуверял их Филат, Лара и Амалия Карловна считали эти выстрелы холостыми.
— Ты, Филат, дурачок. Ну ты сам посуди, как не холостые, когда невидно, кто стреляет. Кто же это, по-твоему, святой дух стреляет, что ли Разумеется, холостые. На одном из перекрестков их остановил сторожевой патруль. Их обыскали, нагло оглаживая их с ног до головы, ухмыляющиеся казаки. Бескозырки на ремешках были лихо сдвинуты у них на ухо. Все они казались одноглазыми. Какое счастье — думала Лара. Она не увидит Комаровского все то время, что они будут отрезаны от остального города Она не может развязаться с ним благодаря матери. Она не может сказать мамане принимайте его. А то все откроется. Ну и что же А зачем этого бояться Ах, Боже, да пропади все пропадом, только бы конец. Господи, Господи, Господи Она сейчас упадет без чувств посреди улицы от омерзения. Что она сейчас вспомнила Как называлась эта страшная картина с толстым римлянином в том первом отдельном кабинете, с которого все началось Женщина или ваза. Ну как же. Конечно. Известная картина. Женщина или ваза. Иона тогда еще не была женщиной, чтобы равняться с такой драгоценностью. Это пришло потом. Стол был так роскошно сервирован.
— Куда ты как угорелая Не угнаться мне за тобой, — плакала сзади Амалия Карловна, тяжело дыша и еле за ней поспевая. Лара шла быстро. Какая-то сила несла ее, словно она шагала по воздуху, гордая, воодушевляющая сила. О как задорно щелкают выстрелы, — думала она. — Блаженны поруганные, блаженны оплетенные. Дай вам Бог здоровья, выстрелы Выстрелы, выстрелы, вы того же мнения.
20 Дом братьев Громеко стоял на углу Сивцева Вражка и другого переулка. Александр и Николай Александрович Громеко были профессора химии, первый — в Петровской Академии, а второй — в университете. Николай Александрович был холоста Александр Александрович женат на Анне Ивановне, урожденной
Крюгер, дочери фабриканта-железоделателя и владельца заброшенных бездоходных рудников на принадлежавшей ему огромной лесной даче близ Юрятина на Урале. Дом был двухэтажный. Верх со спальнями, классной, кабинетом Александра Александровича и библиотекой, будуаром Анны Ивановны и комнатами Тони и Юры был для жилья, а низ для приемов. Благодаря фисташковым гардинам, зеркальным бликам на крышке рояля, аквариуму, оливковой мебели и комнатным растениям, похожим на водоросли, этот низ производил впечатление зеленого, сонно колышущегося морского дна.
Громеко были образованные люди, хлебосолы и большие знатоки и любители музыки. Они собирали у себя общество и устраивали вечера камерной музыки, на которых исполнялись фортепианные трио, скрипичные сонаты и струнные квартеты. В январе тысяча девятьсот шестого года, вскоре после отъезда Николая Николаевича заграницу, в Сивцевом должно было состояться очередное камерное. Предполагалось сыграть новую скрипичную сонату одного начинающего из школы Танеева и трио Чайковского. Приготовления начались накануне. Передвигали мебель, освобождая зал. В углу тянул по сто раз одну и туже ноту и разбегался бисерными арпеджиями настройщик. На кухне
щипали птицу, чистили зелень и растирали горчицу на прованском масле для соусов и салатов. Сутра пришла надоедать Шура Шлезингер, закадычный друг Анны Ивановны, еѐ поверенная. Шура Шлезингер была высокая худощавая женщина с правильными чертами немного мужского лица, которым она несколько напоминала государя, особенно в своей серой каракулевой шапке набекрень, в которой она оставалась в гостях, лишь слегка приподнимая приколотую к ней вуальку. В периоды горестей и хлопот беседы подруг приносили им обоюдное облегчение. Облегчение это заключалось в том, что Шура Шлезингер и Анна Ивановна говорили друг другу колкости все более язвительного свойства. Разыгрывалась бурная сцена, быстро кончавшаяся слезами и примирением. Эти регулярные ссоры успокоительно действовали на обеих, как пиявки от прилива крови. Шура Шлезингер была несколько раз замужем, но забывала мужей тотчас по разводе и придавала им так мало значения, что во всех своих повадках сохраняла холодную подвижность одинокой. Шура Шлезингер была теософка, но вместе стем так превосходно знала ход православного богослужения, что даже toure transportee в состоянии полного экстаза не могла утерпеть, чтобы не подсказывать священнослужителям, что им говорить или петь.
«Услыши, Господи, иже на всякое время, честнейшую херувим — все время слышалась еѐ хриплая срывающаяся скороговорка. Шура Шлезингер знала математику, индийское тайноведение, адреса крупнейших профессоров Московской консерватории, кто с кем живет, и, Бог ты мой, чего она только не знала. Поэтому еѐ приглашали судьей и распорядительницей во всех серьезных случаях жизни. В назначенный час гости стали съезжаться. Приехали Аделаида Филипповна, Гинц,
Фуфковы, господин и госпожа Басурман, Вержицкие, полковник Кавказцев. Шел снег, и когда отворяли парадное, воздух путано несся мимо, весь словно в узелках от мелькания больших и малых снежинок. Мужчины входили с холода в болтающихся на ногах глубоких ботиках и поголовно корчили из себя рассеянных и неуклюжих увальней, а их посвежевшие на морозе жены в расстегнутых на две верхних пуговицы шубках и сбившихся назад пуховых платках на заиндевевших волосах, наоборот, изображали прожженных шельм, само коварство, пальца в рот не клади. Племянник Кюи», — пронесся шепот, когда приехал новый, в первый разв этот дом приглашенный пианист. Из зала через растворенные в двух концах боковые двери виднелся длинный, как зимняя дорога, накрытый стол в столовой. В глаза бросалась яркая игра рябиновки в бутылках с зернистой гранью. Воображение пленяли судки с маслом и уксусом в маленьких графинчиках на серебряных подставках, и живописность дичи и закусок, и даже сложенные пирамидками салфетки, стойком увенчивавшие каждый прибор, и пахнувшие миндалем сине-лиловые цинерарии в корзинах, казалось, дразнили аппетит. Чтобы не отдалять желанного мига вкушения земной пищи, поторопились как можно скорее обратиться к духовной. Расселись в зале рядами. Племянник Кюи», — возобновился шепот, когда пианист занял свое место за инструментом. Концерт начался. Про сонату знали, что она скучная и вымученная, головная. Она оправдала ожидания, да к тому же еще оказалась страшно растянутой. Об этом в перерыве спорили критик Керимбеков с Александром Александровичем. Критик ругал сонату, а Александр Александрович защищал. Кругом курили и шумели, передвигая стулья с места на место. Но опять взгляды упали на сиявшую в соседней комнате глаженую скатерть. Все
1
предложили продолжать концерт без промедления. Пианист покосился на публику и кивнул партнерам, чтобы начинали. Скрипачи
Тышкевич взмахнули смычками. Трио зарыдало. Юра, Тоня и Миша Гордон, который полжизни проводил теперь у Громеко, сидели в третьем ряду.
— Вам Егоровна знаки делает, — шепнул Юра Александру Александровичу, сидевшему прямо перед его стулом. На пороге зала стояла Аграфена Егоровна, старая седая горничная семьи Громеко, и отчаянными взглядами в Юрину сторону и столь же решительными вымахами головы в сторону Александра Александровича давала Юре понять, что ей срочно надо хозяина. Александр Александрович повернул голову, укоризненно взглянул на Егоровну и пожал плечами. Но Егоровна не унималась. Вскоре между ними из одного конца зала в другой завязалось объяснение, как между глухонемыми. В их сторону смотрели. Анна Ивановна метала на мужа уничтожающие взгляды. Александр Александрович встал. Надо было что-нибудь предпринять. Он покраснел, тихо под углом обошел зал и подошел к Егоровне.
— Как вам не стыдно, Егоровна Что это вам, право, приспичило Ну, скорее, что случилось Егоровна что-то зашептала ему.
— Из какой Черногории
— Номера.
— Ну так что же
— Безотлагательно требовают. Какие-то ихние кончаются.
— Ужи кончаются. Воображаю. Нельзя, Егоровна. Вот доиграют кусочек, искажу. А раньше нельзя.
— Номерной дожидается. И тоже самое извозчик. Я вам говорю, помирает человек, понимаете Господского звания дама.
— Нет и нет. Великое дело пять минут, подумаешь. Александр Александрович тем же тихим шагом вдоль стены вернулся на свое место и сел, хмурясь и растирая переносицу. После первой части он подошел к исполнителями, пока гремели рукоплескания, сказал Фадею Казимировичу, что за ним приехали, какая-то неприятность и музыку придется прекратить. Потом движением ладоней, обращенных к залу, Александр Александрович остановил аплодисменты и громко сказал
— Господа. Трио придется приостановить. Выразим сочувствие Фадею Казимировичу. У него огорчение. Он вынужден нас покинуть. В такую минуту мне не хотелось бы оставлять его одного. Мое присутствие, может быть, будет ему необходимо. Я поеду с ним. Юрочка, выйди, голубчик, скажи, чтобы Семен подавал к подъезду, у него давно заложено. Господа, я не прощаюсь. Всех прошу оставаться. Отсутствие мое будет кратковременно. Мальчики запросились прокатиться с Александром Александровичем ночью по морозу.
21 Несмотря на нормальное течение восстановившейся жизни, после декабря все еще постреливали где-нибудь, и новые пожары, какие бывают постоянно, казались догорающими остатками прежних. Никогда еще они не ехали так далеко и долго, как в эту ночь. Это было рукой подать — Смоленский, Новинский и половина Садовой. Но зверский мороз с туманом разобщал отдельные куски свихнувшегося пространства, точно оно было неодинаковое везде на свете. Косматый, рваный дым костров, скрип шагов и визг полозьев способствовали впечатлению, будто они едут уже Бог знает как давно и заехали в какую-то ужасающую даль.
Перед гостиницей стояла накрытая попоной лошадь с забинтованными бабками, впряженная в узкие щегольские сани. На месте для седоков сидел лихач, облапив замотанную голову руками в рукавицах, чтобы согреться. В вестибюле было тепло, и за перилами, отделявшими вешалку от входа, дремал, громко всхрапывали сам себя этим будил швейцар, усыпленный шумом вентилятора, гуденьем топящейся печки и свистом кипящего самовара. Налево в вестибюле перед зеркалом стояла накрашенная дама с пухлым, мучнистым от пудры лицом. На ней был меховой жакет, слишком воздушный для такой погоды. Дама кого-то дожидалась сверху и, повернувшись спиной к зеркалу, оглядывала себя то через правое, то через левое плечо, хороша ли она сзади. В дверь с улицы просунулся озябший лихач. Формою кафтана он напоминал какой-то крендель с вывески, а валивший от него клубами пар еще усиливал это сходство.
— Скоро ли они там, мамзель, — спросил он даму у зеркала.
— С вашим братом свяжешься, только лошадь студить. Случай в двадцать четвертом был мелочью в обычном каждодневном озлоблении прислуги. Каждую минуту дребезжали звонки и вылетали номерки в длинном стеклянном ящике на стене, указуя, где и под каким номером сходят сума и, сами не зная, чего хотят, не дают покоя коридорным. Теперь эту старую дуру Гишарову отпаивали в двадцать четвертом, давали ей рвотного и полоскали кишки и желудок. Горничная Глаша сбилась с ног, подтирая там пол и вынося грязные и внося чистые ведра. Но нынешняя буря в официантской началась задолго до этой суматохи, когда еще ничего не было в помине и не посылали Терешку на извозчике за доктором и за этою несчастною пиликалкой, когда не приезжал еще Комаровский ив коридоре перед дверью не толклось столько лишнего народу, затрудняя движение. Сегодняшний сыр-бор загорелся в людской оттого, что днем кто-то неловко повернулся в узком проходе из буфетной и нечаянно толкнул официанта Сысоя в тот самый момент, когда он, изогнувшись, брал разбег из двери в коридор с полным подносом на правой, поднятой кверху руке. Сысой грохнул поднос, пролил суп и разбил посуду, три глубоких тарелки и одну мелкую.
Сысой утверждал, что это судомойка, с нее и спрос, с нее и вычет. Теперь была ночь, одиннадцатый час, половине скоро расходиться с работы, ау них до сих пор еще шла поэтому поводу перепалка.
— Руки-ноги дрожат, только и забот день и ночь обнявшись с косушкой, как с женой, нос себе налакал инда как селезень, а потом зачем толкали его, побили ему посуду, пролили уху Да кто тебя толкал, косой чорт, нечистая сила Кто толкал тебя, грыжа астраханская, бесстыжие глаза
— Я вам сказывал, Матрена Степановна, — придерживайтесь выраженьев.
— Добро бы что-нибудь стоящее, ради чего шуми посуду бить, а то какая невидаль, мадам Продам, недотрога бульварная, от хороших делов мышьяку хватила, отставная невинность. В Черногорских номерах пожили, невидали шилохвосток и кобелей. Миша и Юра похаживали по коридору перед дверью номера. Все ведь вышло не так, как предполагал Александр Александрович. Он представлял себе — виолончелист, трагедия, что-нибудь достойное и чистоплотное. А это чорт знает что. Грязь, скандальное что-то и абсолютно не для детей. Мальчики топтались в коридоре.
— Вы войдите к тетеньке, молодые господа, — во второй раз неторопливым тихим голосом убеждал подошедший к мальчикам коридорный. — Вы войдите, не сумлевайтесь. Они ничего, будьте покойны. Они теперь в полной цельности. А тут нельзя стоять. Тут нынче было несчастье, кокнули дорогую посуду. Видите — услужаем, бегаем, теснота. Вы войдите. Мальчики послушались.
В номере горящую керосиновую лампу вынули из резервуара, в котором она висела над обеденным столом, и перенесли за дощатую перегородку, вонявшую клопами, на другую половину номера. Там был спальный закоулок, отделенный от передней и посторонних взоров пыльной откидной портьерой. Теперь в переполохе еѐ забывали опускать. Ее пола была закинута за верхний край перегородки. Лампа стояла в алькове на скамье. Этот угол был резко озарен снизу словно светом театральной рампы. Травились йодом, а не мышьяком, как ошибочно язвила судомойка. В номере стоял терпкий, вяжущий запах молодого грецкого ореха в неотверделой зеленой кожуре, чернеющей от прикосновения. За перегородкой девушка подтирала пол и, громко плача и свесив над тазом голову с прядями слипшихся волос, лежала на кровати мокрая отводы, слез и пота полуголая женщина. Мальчики тотчас же отвели глаза в сторону, так стыдно и непорядочно было смотреть туда. Но Юру успело поразить, как в некоторых неудобных, вздыбленных позах, под влиянием напряжения и усилий, женщина перестает быть тем, чем еѐ изображает скульптура, и становится похожа на обнаженного борца с шарообразными мускулами в коротких штанах для состязания.
Наконец-то за перегородкой догадались опустить занавеску.
— Фадей Казимирович, милый, где ваша рука Дайте мне вашу руку, — давясь от слез и тошноты, говорила женщина. — Ах, я перенесла такой ужас У меня были такие подозрения Фадей Казимирович… Мне вообразилось… Но по счастью оказалось, что все это глупости, мое расстроенное воображение. Фадей Казимирович, подумайте, какое облегчение Ив результате… И вот… И вот я жива.
— Успокойтесь, Амалия Карловна, умоляю вас, успокойтесь. Как это все неудобно получилось, честное слово, неудобно.
— Сейчас поедем домой, — буркнул Александр Александрович, обращаясь к детям. Пропадая от неловкости, они стояли в темной прихожей, на пороге неотгороженной части номера итак каким некуда было девать глаза, смотрели в его глубину, откуда унесена была лампа. Там стены были увешаны фотографиями, стояла этажерка с нотами, письменный стол был завален бумагами и альбомами, а поту сторону обеденного стола, покрытого вязаной скатертью, спала сидя девушка в кресле, обвив руками его спинку и прижавшись к ней щекой. Наверное, она смертельно устала, если шуми движение кругом не мешали ей спать. Их приезд был бессмыслицей, их дальнейшее присутствие здесь — неприличием.
— Сейчас поедем, — еще раз повторил Александр Александрович. — Вот только Фадей Казимирович выйдет. Я прощусь с ним. Но вместо Фадея Казимировича из-за перегородки вышел кто-то другой. Это был плотный, бритый, осанистый и уверенный в себе человек. Над головою он нес лампу, вынутую из резервуара. Он прошел к столу, за которым спала девушка, и вставил лампу в резервуар. Свет разбудил девушку. Она улыбнулась вошедшему, прищурилась и потянулась. При виде незнакомца Миша весь встрепенулся итак и впился в него глазами. Он дергал Юру за рукав, пытаясь что-то сказать ему.
— Как тебе не стыдно шептаться у чужих Что о тебе подумают — остановливал его Юра и не желал слушать. Тем временем между девушкой и мужчиной происходила немая сцена. Они не сказали друг другу ни слова и только обменивались взглядами. Но взаимное понимание их было пугающе волшебно, словно он был кукольником, а она послушною движениям его руки марионеткой. Улыбка усталости, появившаяся у нее на лице, заставляла девушку полузакрывать глаза и наполовину разжимать губы. Нона насмешливые взгляды мужчины она отвечала лукавым подмигиванием сообщницы. Оба были довольны, что все обошлось так благополучно, тайна
нераскрыта и травившаяся осталась жива. Юра пожирал обоих глазами. Из полутьмы, в которой никто не мог его видеть, он смотрел не отрываясь в освещенный лампою круг. Зрелище порабощения девушки было неисповедимо таинственно и беззастенчиво откровенно. Противоречивые чувства теснились в груди у него. У Юры сжималось сердце от их неиспытанной силы. Это было то самое, о чем они так горячо год продолдонили с Мишей и Тоней под ничего незначащим именем пошлости, то пугающее и притягивающее, с чем они так легко справлялись на безопасном расстоянии на словах, и вот эта сила находилась перед Юриными глазами, досконально вещественная и смутная и снящаяся, безжалостно разрушительная и жалующаяся и зовущая на помощь, и куда девалась их детская философия и что теперь Юре делать
— Знаешь, кто этот человек — спросил Миша, когда они вышли на улицу. Юра был погружен в свои мысли и не отвечал.
— Это тот самый, который спаивали погубил твоего отца. Помнишь, в вагоне, — я тебе рассказывал. Юра думало девушке и будущем, а не об отце и прошлом. В первый момент он даже не понял, что говорит ему Миша. На морозе было трудно разговаривать.
— Замерз, Семен — спросил Александр Александрович. Они поехали. ЧАСТЬ третья.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   47

перейти в каталог файлов


связь с админом