Главная страница
qrcode

Книга Митча Элбома способна раз и навсегда изменить все наши представления о жизни после смерти!


НазваниеКнига Митча Элбома способна раз и навсегда изменить все наши представления о жизни после смерти!
Дата20.05.2020
Размер0.7 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаelbom_pyatero-chto-zhdut-tebya-na-nebesah_dgnv-q_329030.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипКнига
#69630
страница11 из 11
Каталог
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
ПЯТНИЦА, 15.15
Домингес нажимает кнопку лифта, и дверь с шумом закрывается.
Внутренняя дверь совмещается с наружной. Кабинка дергается, и сквозь решетчатое окошко Домингес наблюдает за исчезающим из виду вестибюлем.
— Просто не верится, что этот лифт работает, — говорит Домингес. —
Он, наверное, из прошлого века.
Мужчина позади него, адвокат по делам недвижимости, с деланным интересом едва заметно кивает. Он снимает шляпу — в лифте жарко, и он вспотел — и следит за лампочками, зажигающимися одна за другой на
латунной панели. Сегодня это его третий визит. Еще один, и можно будет идти домой обедать.
— У Эдди вещей было немного, — замечает Домингес.
Адвокат хмыкает и вытирает лоб носовым платком.
— Значит, мы справимся быстро.
Лифт резко останавливается, дверь с шумом открывается, и они направляются к квартире 6В. Коридор весь обложен плиткой в черно-белую шашечку, сохранившейся еще с шестидесятых годов, и в нем пахнет едой
— жареным картофелем с чесноком. Управляющий домом дает им ключ и одновременно предупреждает: следующая среда — последний срок. К
этому времени квартиру надо освободить для нового жильца.
— Вот это да! — восклицает Домингес, открывая дверь и проходя в кухню. — Старик, а такой опрятный.
Раковина вымыта, все полки начисто протерты. «Господи, — думает
Домингес, — у меня дома никогда так чисто не бывает».
— Финансовые бумаги? — спрашивает адвокат. — Отчеты из банка?
Драгоценности?
Домингес представляет себе Эдди в драгоценностях и едва сдерживает хохот. Он вдруг ощущает, как ему не хватает старика. До чего непривычно,
что его нет на пирсе, что не слышно его ворчливых приказаний и что никто не следит за работниками, точно ястреб. Они так и не вынули вещи из его шкафчика. Ни у кого не хватало духу. Все пожитки Эдди так и остались лежать в мастерской, будто он вот-вот вернется.
— Не знаю. Проверить в этой штуковине в спальне?
— В ящиках комода?
— Да. Я ведь тута был всего один раз. Мы с Эдди знакомы только по работе.
Домингес перегибается через стол и смотрит в кухонное окно. За окном видна старая карусель. Он смотрит на часы. Кстати, о работе,
думает он.
Адвокат в спальне открывает верхний ящик комода. Отодвигает аккуратно свернутые носки и безупречно уложенную стопку белых трусов.
Под ними солидного вида, обитый кожей ящичек. Адвокат рывком открывает его в надежде сразу найти то, что искал. Хмурится. Ничего стоящего. Ни банковских отчетов. Ни документов на страховку. Только черный галстук-бабочка, меню китайского ресторана, старая колода карт,
письмо с военной медалью и выцветшая моментальная фотография:
мужчина возле торта со свечками в честь дня рождения, окруженный детьми.
— Эй! — кричит из соседней комнаты Домингес. — Это то, что вам нужно?
Он заходит с пачкой конвертов, найденных в кухонном шкафу: одни присланы местным банком, другие — Обществом ветеранов.
Адвокат перебирает их в руке и, не глядя на Домингеса, говорит:
«Годятся». Он вытаскивает из пачки один из отчетов и смотрит, сколько денег осталось на счете. А потом, как нередко случается во время подобных посещений, он мысленно поздравляет себя с тем, что у него-то самого есть и акции, и облигации, и солидные пенсионные отчисления.
Просто стыд, к концу жизни не иметь ничего, кроме опрятной кухни, как у этого бедолаги.
Пятый человек, которого Эдди встретил
на небесах
Бело. Кругом все бело. Ни земли, ни неба, ни горизонта между ними.
Только чистая безмолвная белизна, беззвучная, как нескончаемый снегопад на рассвете.
Эдди не видно было ничего, кроме белизны. И не слышно было ничего, кроме собственного затрудненного дыхания, сопровождаемого эхом этого же дыхания. Он вдохнул — и услышал еще более громкий вдох. Он выдохнул — и эхо отозвалось выдохом.
Эдди зажмурился. Нет хуже тишины, когда знаешь, что ничто ее не прервет, и Эдди точно знал, что так и будет. Его жена исчезла. Ему отчаянно хотелось вернуть ее, хоть на минуту, хоть на полминуты, хоть на пять секунд, но до нее было не дотянуться, ее невозможно было позвать, ей нельзя было помахать рукой, даже нельзя было посмотреть на ее фотографию. У него было такое чувство, будто он скатился по ступеням и рухнул наземь. Душа была пуста. Ничего не хотелось. Он висел в пустоте,
будто подвешенный на крюке, безжизненный и безвольный, точно из него выкачали все жизненные соки. И так он провисел день, а может, месяц. А
может, столетие.
И только услышав тихий, тревожный звук, он пошевелился и открыл отяжелевшие веки. Он уже побывал на четырех уровнях небес и встретился с четырьмя людьми; и хотя каждый из них поначалу показался ему загадочным, интуиция подсказывала, что эта, последняя, встреча будет особенной.
Неясный звук послышался снова, теперь несколько громче, и Эдди,
подчиняясь приобретенному за жизнь инстинкту самозащиты, сжал кулаки,
при этом он правой рукой ухватил палку. Руки его были испещрены пятнами. Ногти были короткими и желтоватыми. Ноги были покрыты красноватой сыпью — опоясывающим лишаем, появившимся у него в последние дни пребывания на земле. Эдди неприятно было видеть эти признаки угасания, и он отвел взгляд. По всем человеческим понятиям,
тело его было на пороге смерти.
Снова послышался шум: на этот раз тонкие, пронзительные крики,
перемежаемые тишиной. Эдди уже слышал эти крики раньше в своей жизни, в ночных кошмарах, и его передернуло от воспоминаний: деревня,
пожар, Смитти, и этот звук, визгливое гоготанье, всякий раз вырывавшееся из его горла, когда он пытался заговорить.
Эдди стиснул зубы, как будто таким образом можно было добиться тишины, но шум не стихал, точно невыключенная сигнализация, и тогда
Эдди заорал в удушающую белизну:
— Что это? Чего вы хотите?
Тонкие, пронзительные крики отступили на задний план, уступив место новому, непонятному, беспрестанному грохоту, похожему на шум реки; белизна вдруг сжалась и превратилась в солнечное пятно, отраженное от переливающейся глади воды. Под ногами Эдди появилась земля. Его палка уткнулась во что-то твердое. Он стоял высоко на насыпи, бриз обдувал его лицо, а кожа от легкого тумана покрылась влажной глазурью.
Он посмотрел вниз на реку и увидел источник этих криков и испытал такое облегчение, какое обычно испытывает человек, схвативший бейсбольную биту, а потом осознавший, что никто к нему в дом не ворвался. Этот шум
— визг, свист, немолчный крик — был просто-напросто какофонией детских голосов. Тысячи детей играли, плескались в реке, орали и хохотали.
И это то, что мне все время снилось? — подумал Эдди. Все это
время? Почему? Он внимательно вгляделся в их маленькие фигурки. Дети прыгали, бродили по воде, таскали ведра, перекатывались в высокой траве.
В этой наблюдаемой им картине была некая безмятежность — ни единого признака грубости или жестокости, столь часто свойственных детям. И тут
Эдди заметил кое-что еще. С ними не было взрослых. Не было среди них и подростков. Только маленькие, загорелые дети, похоже, полностью предоставленные сами себе.
Вдруг взгляд его остановился на белом валуне. На нем, в стороне от других детей, глядя прямо на Эдди, стояла стройная, тоненькая девочка.
Она махала ему обеими руками, подзывая к себе. Эдди заколебался.
Девочка улыбнулась. Снова помахала ему и кивнула, точно поясняя: «Да,
да, именно ты».
Эдди опустил пониже палку, чтобы легче было спуститься с насыпи.
Поскользнулся, больное колено согнулось, и он не смог удержаться на ногах. Но, еще не успев упасть, он почувствовал, как сзади налетел порыв ветра и, выпрямив его и поставив снова на ноги, подтолкнул вперед. И вот он уже как ни в чем не бывало стоял перед маленькой девочкой.
Сегодня у Эдди день рождения
Ему пятьдесят один. Суббота. Это его первый день рождения без Маргарет. Он наливает в бумажный стаканчик кофе «Санка» и съедает два намазанных маргарином гренка. После несчастного случая с женой Эдди решил навсегда распрощаться с празднованием своего дня рождения, уверяя себя: «И зачем я должен напоминать себе о том дне?» Маргарет всегда настаивала на том, чтобы устраивать праздник. Она пекла торт. Приглашала друзей. И каждый раз покупала кулечек с помадкой и перевязывала его ленточкой. «Нельзя отказываться от своего дня рождения», — говорила она.
Теперь же, когда ее не стало, Эдди старается делать вид, что никакого дня рождения нет. На работе он привязывается на изгибе «американских горок» и висит в вышине в полном одиночестве, точно скалолаз. А вечером идет домой и смотрит телевизор. И рано ложится спать. Ни торта. Ни гостей. Если чувствуешь себя как обычно, совсем не трудно и вести себя как обычно. Серый цвет капитуляции становится его повседневным цветом.
Эдди сегодня шестьдесят. Среда. Он приходит в мастерскую пораньше. Открывает пакет с завтраком и отщипывает от бутерброда кусок вареной колбасы. Насаживает его на крючок,
забрасывает леску в «рыбную щель». Смотрит, как наживка всплывает, а затем исчезает, поглощенная океаном.
Эдди шестьдесят восемь. Суббота. Эдди раскладывает на полке лекарства. Звонит телефон. Это его брат Джо из Флориды.
Джо поздравляет его с днем рождения. Джо рассказывает о своем внуке. Джо говорит о своей новой квартире. Эдди отвечает ему
«угу», повторяя это «угу» по крайней мере раз пятьдесят.
Эдди семьдесят пять. Понедельник. Эдди надевает очки и проверяет отчеты о техосмотрах. Замечает, что прошлым вечером кто-то пропустил смену, и на аттракционе «Червяк-вьюнок» не проверены тормоза. Эдди вздыхает, снимает со стены табличку
«ВРЕМЕННО ЗАКРЫТО НА ТЕХОСМОТР» и несет по променаду к входу в «Червяка-вьюнка», где самолично проверяет тормоза.
* * *
Эдди восемьдесят два. Вторник. Возле входа в парк останавливается такси. Эдди пролезает на переднее сиденье,
втаскивая за собой свою палку.
— Большинству нравится на заднем, — говорит таксист.
— Но ты не против? — спрашивает Эдди.
Таксист пожимает плечами:
— Нет, не против.
Эдди смотрит прямо перед собой. Не станет же он объяснять таксисту, что на переднем сиденье кажется, будто сам ведешь машину, а он уже два года как не водит, с тех пор, как у него забрали права.
Такси привозит Эдди на кладбище. Он идет на могилу матери, на могилу брата, на несколько секунд останавливается возле могилы отца. И как всегда, напоследок оставляет могилу жены. Он опирается на палку, смотрит на могильный камень и думает, думает о многом. Например, о помадке. Эдди думает, что теперь от помадки у него бы выпали последние зубы, и все же он ни за что бы от нее не отказался, только бы рядом была Маргарет.
Последний урок
Маленькая девочка, явно родом из Азии, была лет пяти-шести, с нежной, цвета корицы, кожей, с темно-сливовыми волосами, с маленьким плоским носом, полными губами, растягивавшимися в веселую улыбку и обнажавшими щербинки в зубах, и совершенно поразительными, темными,
как тюленья кожа, глазами с белым, величиной с булавочную головку,
пятнышком на месте зрачка. Она улыбалась и радостно махала рукой, пока
Эдди не подошел к ней совсем близко, и тогда она представилась.
Тала, — произнесла она, прижимая ладони к груди.
— Тала, — повторил за ней Эдди.
Она улыбнулась ему так, словно начинала игру. Она указала пальцем на свою мокрую от речной воды, свободно ниспадавшую с плеч вышитую блузку.
Баро, — сказала она.
— Баро.
Она дотронулась до тканого полотна, обернутого вокруг ее тела и ног.
Сайа, — сказала она.
— Сайа.
Затем очередь дошла до ее сандалий на деревянной подошве — бакъя,
потом до переливчатых ракушек у ее ног — капиз и расстеленного перед ней, плетенного из бамбука коврика баниг. Она жестом пригласила Эдди сесть на коврик и села сама, поджав под себя ноги.
Похоже, никто из детей, кроме девочки, не замечал его. Дети катались по траве, плескались в воде, собирали морские камушки. Эдди увидел, как один мальчуган натирал камушком тело другому: водил камушком по спине, вдоль боков.
— Моет его, — сказала девочка. — Как раньше делали наши инас.
— Инас? — переспросил Эдди.
— Мамы, — пояснила она.
В своей жизни Эдди имел дело со многими детьми, но впервые встретил ребенка, не испытывавшего ни малейшего стеснения перед взрослыми.
Интересно, подумал Эдди, эта девочка и остальные дети выбрали этот райский берег сами или, из-за краткости их воспоминаний, это безмятежное место было выбрано за них?
Девочка указала на карман рубашки Эдди. Он опустил глаза и увидел ершики для чистки курительных трубок.
— Это? — спросил Эдди. Он вынул их из кармана и принялся сгибать,
так, как когда-то на пирсе. Девочка приподнялась, чтобы посмотреть, как он это делает. Руки его задрожали.
— Видишь? Это… — Эдди закончил последний виток, — собака.
Девочка взяла игрушку и улыбнулась — таких улыбок Эдди видел на своем веку, наверное, с тысячу.
— Нравится? — спросил Эдди.
— Ты меня жег, — сказала девочка.
У Эдди свело челюсть.
— Что ты сказала?
— Ты жег меня. Ты делал мне огонь.
Она сказала это без всякого выражения, точно ребенок, выучивший урок.
— Моя ина говорит: жди в чипа. Моя ина говорит: прячься.
Эдди снова заговорил, но тише и медленнее, подбирая каждое слово:
— От чего… ты пряталась, девочка?
Она покрутила в руках собачку и опустила ее в воду.
Сандэлонг, — сказала она.
— Сандэлонг?
Девочка подняла глаза.
— Солдат.
Слово это точно проткнуло его ножом. В мозгу его один за другим замелькали образы. Солдаты. Взрывы. Мортон. Смитти. Капитан.
Зажигательные бомбы.
— Тала… — прошептал он.
— Тала, — повторила она, улыбаясь звучанию своего имени.
— Почему ты здесь, на небесах?
Она опустила игрушку.
— Ты жег меня. Ты делал мне огонь.
В глазах у Эдди потемнело. К вискам прилила кровь. Ему стало трудно дышать.
— Ты была на Филиппинах… тень… в лачуге…
Нипа. Ина говорит там тихо. Жди ее. Там тихо, хорошо. Потом шум. Большой огонь. Ты жег меня. Там нехорошо.
Эдди сглотнул. Руки его задрожали. Он заглянул в ее глубокие черные глаза и попытался улыбнуться, как будто улыбка была лекарством, которое сейчас было необходимо девочке. Она улыбнулась ему в ответ. И тут Эдди не выдержал. Он закрыл лицо ладонями. Грудь и плечи его затряслись от рыданий. Завеса тьмы, висевшая над ним все прошлые годы, наконец приоткрылась… Это дитя, что теперь перед ним… плоть и кровь… эта милая девочка… он убил ее, сжег дотла… те ночные кошмары… он заслужил их, все до единого. Он же там что-то видел! Тень, метнувшуюся в пламени! Девочка погибла от его руки! Слезы хлынули меж пальцев, и
Эдди почувствовал, что душа его разрывается на части.
Эдди застонал, и из его груди, из самого нутра вдруг вырвался такой вопль, какого он никогда в жизни не слышал. Вопль этот, сотрясая туманный воздух небес, пронесся по речным волнам. Тело Эдди сотрясалось в конвульсиях, голова дико моталась из стороны в сторону,
пока вопль не сменился — в захлебывающемся дыхании —
напоминавшими молитву волнами признания:
— Я убил тебя, Я УБИЛ ТЕБЯ, — а потом шепотом: — Прости меня. — И еще: — ПРОСТИ МЕНЯ, О БОЖЕ… — И наконец: — Что я наделал? ЧТО Я НАДЕЛАЛ?..
Эдди плакал до тех пор, пока рыдания не перешли в дрожь. И тогда он стал медленно раскачиваться из стороны в сторону, а потом опустился на колени перед маленькой темноволосой девочкой, игравшей на берегу реки со своим проволочным зверьком.
Когда наконец его боль утихла, Эдди почувствовал, что кто-то легонько хлопает его по плечу. Он обернулся и увидел Талу — в руке она держала камень.
— Ты мой меня, — сказала она. Девочка ступила в воду и повернулась спиной к Эдди. А затем задрала баро и натянула себе на голову.
Эдди отпрянул в ужасе. Спина девочки была в страшных ожогах:
тельце и узкие плечи все обуглены и в волдырях. Она обернулась к нему, и он увидел, что ее милое, невинное личико теперь покрыто уродливыми
шрамами, губы кривятся от боли и только один глаз зрячий. На обгоревшей, покрытой струпьями голове клоками торчали уцелевшие волосы.
— Ты мой меня, — повторила она, протягивая ему камень.
Эдди силой заставил себя войти в воду. Взял камень. Руки его дрожали.
— Я не знаю как… — пробормотал он едва слышно. — У меня никогда не было детей…
Девочка подняла свою обуглившуюся руку. Эдди осторожно взял ее в свою, медленно повел камнем от кисти к плечу и вдруг заметил, что шрамы на руке побледнели. Он потер сильнее, и шрамы исчезли. Эдди стал тереть быстрее и быстрее, пока на месте обгорелой кожи не появилась чистая,
обновленная. Эдди перевернул камень другой стороной и принялся тереть тощую спинку девочки, узенькие плечи, тонкую шею и, наконец, щеки и лоб.
Тала положила голову ему на грудь и закрыла глаза — точно задремала. Эдди нежно провел камнем вокруг ее век, а потом по искривленным болью губам и струпьям на голове, пока на ней не появились сливового цвета волосы, а лицо не стало таким, каким было,
когда они встретились.
Девочка открыла глаза, и белки ее сверкнули.
— Я пять, — прошептала она.
Эдди опустил камень и, задыхаясь, с дрожью в голосе спросил:
— Пять? Э-э… Тебе пять лет?
Девочка замотала головой. И показала Эдди пять пальцев. А потом ткнула Эдди в грудь, точно говоря: «Я для тебя пять. Твой пятый человек».
Подул теплый, легкий ветер. У Эдди по щеке покатилась слеза. Тала засмотрелась на нее, как засматривается ребенок на жука в траве. А потом заговорила, глядя в сторону.
— Почему грустный? — спросила она.
— Почему я грустный? — шепотом повторил Эдди. — Здесь?
Девочка указала вниз:
— Там.
Из груди Эдди вырвалось рыдание, последнее рыдание. Казалось,
внутри у него теперь была полная пустота. Все барьеры между ним и девочкой рухнули: он не мог больше говорить с ней как взрослый с ребенком. И он сказал ей то, что уже сказал Маргарет, Руби, капитану,
Синему Человеку, а главное — себе самому:
— Мне грустно, потому что я ничего в своей жизни не сделал. Я был
полным ничтожеством. Я ничего не достиг. Я ничего в жизни не понимал.
Мне казалось, что на земле для меня не было места.
Тала вынула проволочную собачку из воды.
— Было место, — сказала она.
— Где? На «Пирсе Руби»?
Девочка кивнула.
— Чинить аттракционы? В этом была моя жизнь? — Эдди шумно вздохнул. — Почему?
Тала покачала головой, точно говоря: разве это и так не понятно?
— Дети, — сказала она. — Ты делал им неопасно. Ты делал мне хорошо.
Она потерла собачку о его рубашку.
— Это было твое место, — сказала Тала, дотронулась до нашивки на его рубашке и, тихонько засмеявшись, добавила: — «Эдди Техо-служиване».
Эдди вступил в стремительно несущийся поток. Вокруг него, на дне,
тут и там мелькали камни, соприкасаясь один с другим, словно истории его жизни. Он почувствовал, что тело его постепенно тает и растворяется, и что осталось ему совсем недолго, и что с ним теперь происходит то самое,
что и должно произойти после того, как он встретил всех пятерых,
предназначенных ему на небесах.
— Тала, — прошептал он.
Тала подняла на него взгляд.
— Та маленькая девочка на пирсе… Ты про нее знаешь?
Тала уставилась на свои ногти. А потом утвердительно кивнула.
— Я спас ее? Я ее оттуда вытащил?
Тала замотала головой:
— Не тащил.
Эдди содрогнулся. Голова его упала на грудь. Так вот оно что. Такой вот конец.
— Толкнул, — сказала Тала.
Эдди удивленно поднял глаза:
— Толкнул?
— Толкнул ее ноги. Не тащил. Толкнул. Большая штука упала. Делал ей неопасно.
Эдди недоверчиво зажмурился.
— Я же помню ее руки, — сказал он. — Это все, что я помню. Не мог
я ее толкнуть. Я чувствовал в руках ее руки.
Тала улыбнулась, зачерпнула речной воды и вложила свои маленькие пальчики в большую ладонь Эдди. И он мгновенно осознал, что прежде уже держал эту руку.
— Не ее руки, — сказала Тала. — Мои руки. Я несет тебя на небо.
Чтобы тебе неопасно.
И тут вода в реке вдруг поднялась, доходя Эдди сначала до пояса,
потом до груди и до плеч. Не успел он еще раз вдохнуть, как детский гам над его головой смолк, и он целиком погрузился в сильное, но бесшумное течение. Эдди по-прежнему чувствовал руку Талы в своей, но тело его словно отделилось от души, плоть его точно смывалась с кости и уносилась речным потоком вместе со всей его болью и усталостью, с каждым его шрамом, с каждой его раной, с каждым мучительным воспоминанием.
Эдди теперь был не более чем лист в потоке воды, и девочка бережно несла его сквозь тени и свет, сквозь всевозможные оттенки цветов: синие,
слоновой кости, лимонные, черные, — и оттенки эти, как догадался Эдди,
воплощали его эмоции. Девочка пронесла его сквозь сокрушительные волны огромного серого океана, и он вдруг окунулся в ярчайший свет,
сиявший над невообразимой сценой.
Перед ним был пирс, усеянный тысячами людей: мужчинами,
женщинами, отцами, матерями, детьми — множеством детей, — детьми из прошлого и настоящего, детьми, еще не родившимися; в бейсбольных кепках и шортах, бок о бок друг с другом, рука в руке, детьми, сидевшими на плечах и на коленях взрослых. Люди заполняли весь променад, все деревянные платформы и все аттракционы. И все они были там или могли быть там только благодаря той простой работе, которую Эдди делал всю свою жизнь, благодаря тому, что он предотвращал несчастные случаи,
благодаря тому, что аттракционы были безопасны. И хотя губы этих людей не шевелились, Эдди слышал их голоса, столько голосов, сколько и вообразить было невозможно, и в душе его наконец-то воцарился покой —
покой, какого он никогда прежде не ощущал. Тала больше не держала его за руку, и он летел над песком, над променадом, над палатками, над шпилями центральной аллеи к самому верху огромного белого колеса обозрения, где в слегка покачивающейся кабинке сидела женщина в желтом платье, его жена Маргарет, в ожидании протягивая к нему руки. Он потянулся к ней, она улыбнулась, и голоса вдруг слились в однуединственную фразу, посланную Богом:
Наш дом.
Эпилог
Через три дня после несчастного случая парк «Пирс Руби» снова открылся. Газеты целую неделю печатали заметки о смерти Эдди, а потом переключились на истории о смертях других людей.
Аттракцион «Свободный полет Фреда» закрыли до конца сезона, а в следующем году снова открыли, но уже под новым названием:
«Дьявольский спуск». Прокатиться на нем для подростков означало продемонстрировать смелость, так что на аттракционе от посетителей не было отбою, и хозяев парка это очень радовало.
Квартиру Эдди, ту, в которой он вырос, сдали внаем новому жильцу, и тот вставил в кухонное окно освинцованное стекло, чтобы не видно было больше старую карусель. Домингес согласился занять рабочее место Эдди.
А те немногие пожитки, что от него остались, он сложил в сундук, где хранилось все, что было связано с «Пирсом Руби», включая фотографии самого первого входа в парк.
Тот парень, чей ключ перерезал кабель, Ники, вернувшись из парка,
заказал себе новый ключ, а через четыре месяца продал свою машину.
Ники часто наведывался в парк и без конца хвастался приятелям, что женщина, в честь которой был в свое время назван парк, его прабабушка.
Одно время года сменялось другим. И когда занятия в школах заканчивались и дни становились длинными, в парк развлечений, на берег громадного серого океана снова и снова приходили толпы народа, не такие огромные, как в тематические парки, но все-таки толпы. Стоило начаться лету, и у людей поднималось настроение, песня прибоя манила их на берег океана, и они спешили на карусели и к колесу обозрения, к сладким прохладительным напиткам и сахарной вате.
На «Пирсе Руби» выстраивались очереди — точь-в-точь такие же, как в любом другом месте. И пятеро людей с их воспоминаниями ждали маленькую девочку Эми или Энни, ждали пока она вырастет, полюбит,
состарится и умрет и наконец получит ответы на мучившие ее вопросы —
почему и для чего она жила. И в этой очереди теперь стоял поросший щетиной кривоносый старик в льняной кепке. Он ждал ее на эстраде под названием «Звездная пыль», чтобы поделиться с ней тайной небес: каждый из нас влияет на того, кто рядом, а тот, в свою очередь, на того, кто рядом с ним, и потому весь мир полон историй, а все они лишь фрагменты одной истории, одной-единственной.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

перейти в каталог файлов


связь с админом