Главная страница
qrcode

Новых птицы и камень Все события и персонажи являются авторским вымыслом. Любые совпадения имён, фамилий и должностей персонажей с реальными именами живых или умерших людей,


НазваниеНовых птицы и камень Все события и персонажи являются авторским вымыслом. Любые совпадения имён, фамилий и должностей персонажей с реальными именами живых или умерших людей,
АнкорPticy i kamen.doc
Дата06.11.2017
Размер8.18 Mb.
Формат файлаdoc
Имя файлаPticy_i_kamen.doc
ТипДокументы
#32946
страница4 из 12
Каталог
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

— Тот... парень, который позвал... нас к командиру?

— Да вроде не было никого с вами... Да и кто вас мог позвать к командиру? Командир три часа назад в штаб уехал. Бредишь ты, наверное, парень... Попробуй уснуть, тебе сейчас силы нужны. А после разберёмся.

Ужасная новость пришла на следующий день: в ночном сражении погиб практически весь их батальон. Такой поворот судьбы взбудоражил Григория своей невероятностью. Он вновь и вновь возвращался к загадке своего спасения, анализируя каждую деталь. Григорий вспомнил, что когда в блиндаж вошёл тот парень, одежда его была не просто новая, а совершенно сухая, хотя на улице шёл дождь. В такую погоду обязательно намокнешь, пока дойдёшь от командпункта до их блиндажа... И этот голубь... Откуда взяться посреди поля боя белоснежному прекрасному созданию? Ведь это не было миражом. Григорий ясно его видел, как и всё остальное, реально чувствовал, как птица взлетала, задев его своим крылом. Хотя доктора и уверяли, что это был всего лишь осколок снаряда, поцарапавший его лицо. Ничего страшного, даже кость не задета. Просто рассекло кожу от правого уха до нижней челюсти. Так и остался этот аккуратный шрам у него на всю оставшуюся жизнь. Он да появившееся тогда розово­красное пятно в районе верхнего шейного позвонка — две памятки того незабываемого дня. Доктора почти убедили его в том, что все эти «пометки» имеют вполне естественную природу происхождения. Там поцарапало, там ушибся. Да к тому же Веперский почему­то всё начисто отрицал, утверждая, что не было никакого парня, что они вдвоём вышли якобы совершенно случайно сходить в соседний блиндаж за махоркой. И выписываясь из госпиталя, Григорий уже почти в это поверил.

Да только жизнь на крутых поворотах стала постоянно опровергать такие убеждения. Каждый раз, когда Григорию грозила опасность или наступали моменты ответственного выбора, шрам начинал потихоньку ныть. По степени боли Григорий чувствовал, как лучше поступить. Благодаря такому своеобразному «диалогу», ему удалось избежать многих опасностей и выдержать в жизни верную линию своей совести.

И сейчас, рассматривая тот военный эпизод с позиции прожитых лет, он понимал, что тот случай не только спас ему жизнь, но и определил нечто важное в нём, что повлияло на дальнейшую судьбу. Он часто вспоминал того парня, мысленно общался с ним, когда на душе было совсем тяжко. Удивительно, но от этого становилось гораздо легче, пропадали страх и отчаяние. И незабываемый устремлённый на Григория лучистый взгляд возвращал спокойствие, придавал уверенность и давал прилив сил.

Но ещё более странные метаморфозы произошли с его другом — Николаем. Они знали друг друга с детства, жили в одном районе и были друзьями. Вместе их призвали на фронт. Они делили пополам последний паёк и вместе переносили все тяготы военной жизни. Николай был неплохим товарищем и другом. Ещё до того судьбоносного дня он познакомился с одной девушкой из хозчасти. Её звали Кларой. Коля стал с ней встречаться и с этого момента его словно подменили. Сначала изменения были незначительны, но с каждым днём они набирали свою негативную силу, опутывая его сознание какими­то навязчивыми идеями. Причём эти идеи имели явно чужеродную природу, никак не его собственную. Клара вертела душой Николая как хотела, превратив нормального парня в нытика, скупердяя и зануду. Он стал сторониться друзей, оставаясь себе на уме. Его былое мужество сменилось страхом даже перед самой незначительной опасностью. Николай старался лишний раз не высовываться из окопа. Во время атаки заметно отставал, теряясь на заднем плане и ссылаясь потом на плохое самочувствие.

Случись такое в мирной жизни, на это мало бы кто обратил внимание. Но на фронте, где резко обостряются и проявляются все человеческие качества, подобные слабости просматриваются, как на ладони. Некоторые расценивали это как трусость, предательство. Некоторые считали, что человек попросту сломался. На фронте встречалось немало таких, психика которых просто не выдерживала ежедневных сильнейших стрессов. И только Григорий, зная друга много лет, понимал истинную причину столь губительных перемен. По идее, любовь должна утраивать мужество и силы. Но в случае с Николаем всё происходило в точности до наоборот. Григорий видел, как гибнет друг. Он всячески пытался отговорить его от встреч с этой женщиной. Тот вроде бы соглашался, поскольку ему самому был противен новый образ, который усердно лепила из него «возлюбленная». Но едва появлялась возможность, он, словно одержимый, вновь летел к ней на свидание.

После того памятного эпизода, спасшего им обоим жизни, Николай изменился окончательно. Вместе с Григорием он попал в госпиталь с переломом запястья правой руки. Необычное спасение начисто отрицал, как и всё, что рассказывал Григорий, и повторял, как попугай, свою версию случившегося. Нельзя сказать, что самого Григория это сильно раздражало. В нём не было гнева, лишь единственный вопрос: «Почему Николай отрицает то, что было совершенно очевидным?»

После этого их фронтовые дороги разошлись. Клару перевели работать в тыл по снабжению. Пока Николай лежал в госпитале, она умудрилась женить его на себе, оформить ему документы на инвалидность и перевести к себе на новую службу в тыл. Тот уже не сопротивлялся, как бывало раньше. Наоборот, всячески её защищал перед другом. Так Григорий и расстался с ним ещё в годы войны.

После победы они встретились в родном районе. Николай значительно поправился на казённых харчах. Оба были уже в звании майора. У обоих — грудь в орденах. Но в отличие от Николая совесть у Григория оставалась спокойной. Каждый орден для него — не просто кусок металла. Это, прежде всего, память о незабываемых героических днях его жизни, вершинах его храбрости и мужества. Ему не стыдно было смотреть в глаза людям. И в первую очередь не стыдно перед самим собой за прожитые годы.

Григорий устроился трактористом в родном колхозе. Николай же, по настоянию своей жены, пошёл работать в райком. Когда Григория выбрали председателем колхоза, Николай почти одновременно стал председателем райкома. И если раньше их пути­дорожки редко пересекались, то на этом этапе жизни они вновь сошлись в одну колею.

Несмотря на то, что Николай и Григорий были бывшими друзьями, однополчанами, Николай постоянно провоцировал конфликты, а в совместной работе, что называется, вставлял палки в колёса. И какую бы Григорий ни проявлял инициативу для улучшения благосостояния и жизни людей, Николай давил его горой инструкций. Так происходило их невидимое противостояние. Несколько раз Григорий пытался вызвать Николая на откровенность, чтобы раз и навсегда решить все проблемы. Ведь от такой, ничем не оправданной злости, страдал не только он, но и что намного обиднее окружающие их люди. Однако Николай всё время уходил от этого разговора, то ссылаясь на занятость, то грубо и высокомерно обрывая дружескую инициативу. У него с годами появились надменность и чувство недоступности своей партийной персоны.

Годы пролетали. У Григория сложилась относительно счастливая семейная жизнь. Родилось пятеро детей. Клара же после нескольких неудачных попыток с трудом родила одного. Мальчика холили и лелеяли, растили в комфорте и со всевозможными удобствами. Однако вырос из него отъявленный тунеядец и пьяница. И чем быстрее бежали годы, тем сильнее хлестала их жизнь по самым больным местам. Сначала погиб единственный сын, по сути, глупой смертью  — пьяный попал под поезд. Клару разбил паралич. Долгие годы она была прикована к постели и очень тяжело умирала. Николай перенёс два инфарк­та. Он единственный из всей своей семьи остался жив. И никакие так тщательно накапливаемые им в течение жизни деньги, никакие высокие знакомства и связи не смогли предотвратить трагедию семьи.

На старости лет Николай остался совершенно один. На него страшно было смотреть. Весь осунулся, глаза впали, кости обтянулись кожей, как у высушенной мумии. Жил он за две улицы от Григория, в хорошем добротном доме, который построил, работая в райкоме. Колхоз у Григория со временем стал передовым. Дома были со всеми удобствами, дороги заасфальтированы. Так что колхоз вполне претендовал на районный центр. Да и природа тут была особенно живописная: поля, леса, речка... Здесь многие руководители соорудили себе на старость дачи, как и Николай, который немало препятствий создал в своё время Григорию, старавшемуся для колхоза.

Несмотря на обеспеченную старость Николая, дом его был пуст. С ним мало кто общался даже из соседей, поскольку он слыл жутким брюзгой, вечно всем недовольным. Так получилось, что единственным человеком, который регулярно его проведывал, стал Григорий. И хотя Николай доставил ему в прошлом много неприятностей, Григорий всё равно по­стариковски помогал ему то свежим хлебушком, то добрым словцом. Он был единственным собеседником, у которого хватало терпения выслушивать все жалобы друга и терпеть его возмущение и недовольство.

Но однажды, буквально перед смертью, Николай неожиданно для Григория стал самим собой, тем добрым парнем, которым был до начала войны. Он внезапно открыл свою душу, рассказывая Григорию о своей подлинной жизни. Но, пожалуй, самое потрясающее для Григория прозвучало в конце его исповеди.

— Ты помнишь тот день, когда взорвался блиндаж? — охрипшим слабым голосом произнёс Николай.


— Да разве такое забудешь?

Фрагмент рисунка Анастасии Новых «Кто ты?»
— Я хочу, чтобы ты знал... Я тоже видел того белокурого парня. Он действительно заходил к нам в блиндаж и позвал нас к командиру... До сих пор не могу забыть его глаза... Они преследовали меня всю жизнь, как кошмарный сон... Прости меня... Я врал тебе, но на самом деле врал себе. Этот парень не выходил у меня из головы. Этот момент... Я его отчётливо помню и сейчас как наяву. Когда я услышал свист, понимаешь, я... я струсил... Точно раздвоился... Я ведь тоже оглянулся. В это время ты поворачивался к блиндажу, а сзади тебя никого не было. Я хотел прикрыть тебя, ведь ты подставлял себя под неминуемую смерть. Но потом вдруг испугался... Испугался за свою драгоценную жизнь и решил спасти свою шкуру!!! Ты понимаешь? Решил спасти свою шкуру!.. А потом мне стало так стыдно... Я, как последняя сволочь...

На глазах Николая выступили слёзы горечи давно минувших дней.

— Да брось ты, что ты себя так мучаешь, всё ведь обошлось, — поспешил его утешить Григорий.

— Подожди, не перебивай... Я хочу всё успеть сказать. Понимаешь, это не просто проступок. Я как надломился... Точно стал предателем самому себе. Понимаешь, предателем!!! Потом мне было так плохо, так плохо! Мне бы, дураку, с тобой поговорить. А я струсил, побоялся, что ты меня осудишь. А душа­то ныла. Я и рассказал всё Кларке. Ну, она и настояла на том, чтобы я молчал и всё отрицал, сделав из тебя посмешище, мол, мы вышли за махоркой. А я, идиот, и послушал... Хотя видел блеск в твоих глазах, видел в тебе какой­то прилив сил. И я понял, что с тобой тоже что­то произошло, но хорошее. Понимаешь, хо­ро­шее!!! А я упал в своё дерьмо, которым воняло от меня потом всю жизнь и невозможно было от него отмыться! Не знаю почему, но каждый раз когда я встречал тебя, передо мной всплывал образ того парня, его глаза, полные укора... Это меня так угнетало, в душе рождалась такая боль!

А память всё время прокручивала тот момент, момент моей гнусности и непростительной слабости. И я никак не мог переступить через себя, чтобы попросить у тебя прощения. Однажды почти созрел, но так и не решился подойти. И вместо того чтобы поговорить с тобою по­человечески, я с каждым днём всё больше злился на себя, изливая эту злобу в первую очередь на тебе. Ты себе не представляешь, сколько гадостей я тебе сделал, о которых ты и не догадывался...

— Не надо, Коляша, не надо... Я тебе всё прощаю, мы же друзья. Я знаю, ты ведь хороший человек. Если бы не Клара...

— Ведьма эта Клара! Всю жизнь мне испоганила! — рыдал Николай, не стесняясь своих слёз. — Если бы я знал... Я ж не думал, что ты... такое скажешь. Я боялся, что ты никогда меня не простишь... Какой же я дурак! Всю жизнь прожил с этим злом! Оно меня уже изъело изнутри, истерзало всю мою душу... А всё оказалось так просто! Мой дорогой дружище, ты один остался рядом со мною перед лицом смерти...

— Ну, ну, будет тебе... Мы ещё повоюем с ней, — утирая накатившиеся слёзы, произнёс Григорий. — Нас же двое, а она одна.

— Да, как тогда, в том окопе. Мы снова с тобой вместе, мой друг...

Когда Григорий уходил, Николай попросил его:

— Ты принеси мне завтра кружечку парного молочка. Очень хочется выпить, как в далёком детстве...

На следующее утро Григорий встал пораньше и поспешил к соседке за молоком. Он еле дождался надоя и почти побежал с трёхлитровым бутылем парного молока к знакомому дому. Впервые за много лет он нёс его своему настоящему другу! Но когда вошёл в комнату, Николай был уже мёртв. Его лицо выражало жуткое смятение, в открытых глазах застыла печаль. Григорий присел на краешек кровати и тихо затрясся в беззвучном плаче...

Несмотря на все перипетии судьбы, ему было искренне жаль этого человека. Столько лет прожить со своим злом! Ведь выходит, что внутри себя он и не жил вовсе, а топтался на месте с того памятного дня, погрязая в трясине своего же страха. Григорий считал, что перед смертью человек должен осмыслить нечто глубинное, нечто запредельное. А Николай говорил о такой сентиментальности, как прощение. Григорий его давно простил. Впрочем, возможно это ему казалось сентиментальностью, а для Николая это было чем­то большим, каким­то непреодолимым жизненным барьером, который он сам себе по кирпичикам ежедневно выкладывал своей злостью. Григорий понимал, насколько трудно было другу пробить этот барьер, переступить через собственную стену эгоцентризма. Жаль, что он лишь собирался совершить этот поступок, этот шажочек Совести столько лет, почти всю жизнь. А мог бы всё разрешить ещё той осенью 1942 года. Глядишь, и жизнь бы сложилась совсем по­другому, больше бы в ней было внутренних побед, и на одре смерти открылись бы настоящие истины. Хотя... Григорий и сам сомневался, нужны ли они будут в тот час, ведь это всего только внутренние откровения. Но вспоминал незабываемое выражение лица мёртвого друга, полное скорби и страдания, и сомнения как­то сами собой рассеивались, вытесняясь извечными вопросами. Ведь кто знает, что ожидает человека после смерти... Неужели лишь разложение тела в безотходном производстве природы? Зачем же тогда такие сложности жизни, это постоянное противостояние человеческих мыслей? И, в конце концов, эта старость с неизменным подведением опять­таки мысленных итогов? Куда же потом девается мысль, коль она всю жизнь главенствовала и управляла телом? Сплошные вопросы и никаких толковых ответов...
* * *

— Эх­хе­хе, — снова вздохнул старик, выдернув очередной раз удочку из воды, словно пытался найти на крючке ответы на свои бесконечные вопросы.

Но, увидев вяло подёргивающегося червя, вновь забросил удочку в реку с тайной надеждой, что теперь на неё хоть что­нибудь клюнет.

«Так, наверное, и в жизни, — продолжал рассуждать про себя старик. — Подцепил на крючок хорошую мысль — будет добрый улов, подцепишь плохую — и природа тем же ответит. Всё в ней продумано, всё взаимосвязано...»

— Здорово, Дмитрич, — прозвучал сзади чей­то мелодичный мужской голос.

— Здорово, коли не шутишь, — ответил Григорий, по­стариковски оборачиваясь назад.

К нему подошёл, улыбаясь, светловолосый парень лет тридцати, крепкого телосложения. На нём был современный спортивный костюм. На голове бейсболка с длинным козырьком от солнца, прикрывавшим его глаза. В руках он держал новенькую удочку. Григорий как­то видел такую у городских, которые приезжали в их места порыбачить. Хорошая, ничего не скажешь. Да говорят, уж шибко дорого стоит.


— Как клёв?

— Да какой там! — махнул рукой старик. — С самой зорьки сижу. Хоть бы одна клюнула!


— Наверное, у них сегодня выходной, — пошутил парень. — А на что ты, батя, ловишь?

— На червя.

— Так они его уже объелись! На вот, попробуй на мотыля. Может клюнут на этот деликатес.

— Спасибо.

Старик взял протянутую баночку с наживкой.


— Не возражаешь, если рядом присяду?

— Да чего возражать! Садись, всё веселей вдвоём­то время коротать.

Рисунок Анастасии Новых «Рыбак»
Пока парень готовил свою удочку, старик усердно пытался вспомнить, чей же это сын. Парень показался ему очень знакомым. Явно проживал в городе, а сюда, вероятно, приехал проведать родителей. Раз знал Григория и так просто общался, значит вырос здесь. «Дмитричем» называли бывшего председателя колхоза только местные. «Ну вот, — сетовал про себя старик, силясь вспомнить, как же зовут этого парня, — ещё и старческий склероз к моему «букету» добавился...»

— Ничего, ничего, Дмитрич, — как­то по­доброму сказал парень, точно в такт его мыслям. — Прорвёмся! Где наша не пропадала! — и немного погодя добавил: — Сейчас как рыбы учуют мотыля, так мы будем едва успевать удочки дёргать.

Старик усмехнулся такому оптимизму.

— Был у меня фронтовой друг, сибиряк. Тоже такой же живчик, весёлый мужик. Вместе до Берлина протопали. Всё к себе в Сибирь звал на рыбалку. Озеро Байкал, слыхал о таком?

— А как же! Самое глубокое в мире пресноводное озеро с редкой флорой и фауной.

— Да­а­а... Места там замечательные. Мы с другом долго переписывались. Он фотографии слал, всё в гости зазывал. Ко мне пару раз приезжал. А у меня никак не получалось вырваться, постоянно какие­то неотложные дела находились... Да, рыбу он привёз, вот такую, килограмма на четыре. Байкальский омуль называется. Она больше нигде в мире не водится, кроме тамошних мест. Во как! Вот это рыбалка, я понимаю! Я как увидел ту рыбу, так прямо заболел поездкой на Байкал. Так мне хотелось её поймать! Думал, вот на пенсию выйду и осуществлю свою рыбацкую мечту. Да какой там! То денег не хватало, то детям помогал, а сейчас и совсем дряхлый стал. Какая там поездка?! Так и остался мой омуль несбыточной мечтой...

— Как знать, — пожал плечами парень. — Все мечты когда­нибудь сбываются.

— Может у кого­то и так. А у меня... Да и от друга уже два года нет никакой весточки. Может заболел, а может и помер. Годы­то наши уже какие... Как говорится, седина напала — счастье пропало. Уплыли годы, как вешние воды.

— Да... Если бы человечество знало о своём будущем, оно бы не так смеялось, расставаясь со своим прошлым.

— Что, что? — переспросил Дмитрич, погрузившись в свои думы.

— Это я так, — махнул рукой парень и сменил тему разговора. — Как там Ваня пожи­
вает?

Ваня был самым младшим сыном Григория. И когда парень произнёс его имя, старик и вовсе перестал себя мучить вопросом, откуда он знает этого парня. Раз тот спрашивает про Ваньку, значит либо его друг, либо знакомый, а может быть учились вместе.

— Слава Богу, хорошо устроился. Женился наконец­то. Невестка — славная девушка. Дочка у них родилась. Они вот недавно, по весне, приезжали всем семейством в гости. Ты их не видел?

— Да нет... Меня в районе не было.

— А­а­а... Теперь у меня душа и за него спокойна.

— А чего за него волноваться? Парень он доб­рый, с золотыми руками. Такой не пропадёт.

— Да кто его знает? Жизнь — сложная штука...

— Ну, это как на неё посмотреть. Живи по чести да по совести, глядишь и судьба будет тебе в подмогу.

— Так­то оно так. Да только... Вот я, например, жил вроде бы и по чести, и по совести, ничего не могу сказать, не в чем себя упрекнуть по большому счёту. Да много ли я сахара от судьбы наелся? То война, то голод, то разруха...

— У каждого от жизни свои, сугубо личные впечатления. Ведь розу, к примеру, тоже люди воспринимают по­разному. Одни видят в ней прекрасное творенье, чувствуют изумительный аромат. А другие замечают лишь колючки и ощущают неприятные уколы её шипов. Всё зависит от человека, от его умения созерцать и воспринимать этот мир.

— Тоже верно, — согласился старик и, немного помолчав, добавил:  — Нет, если конечно хорошенько подумать, то я на жизнь не в обиде. Всё­таки в войну я приобрёл себе настоящих друзей, хоть и страшное было тогда время... Да и жену встретил, когда везде царил повальный голод. Есть, помню, было нечего, траву жевали, а в голове все мысли­«почесушки» о свидании да о любви. Смешно даже как­то сейчас это вспоминать... Кругом разруха да голод, а мы семью не побоялись создать. Мальцы один за другим пошли. Мы тогда временно в «мазанке» жили. Помню, как все там ютились. И ничего... Главное тесноты как­то не чувствовали. На­оборот, сплочённо жили, друг другу помогали... А сейчас молодёжь вон в каких комфортабельных условиях живёт, а ладу в семьях нет.

— Всё, батя, в голове. Построит человек внутри себя дворец из добра, глядишь, и люди к нему душой потянутся, и жизнь наладится. А если он внутри себя будет жить, как медведь в берлоге, и лень ему будет построить дворец, то всю жизнь в этой берлоге и проживёт, как животное. И никакие внешние комфортные условия не смогут удовлетворить его ненасытных внутренних потребностей.

— Насчёт ненасытности это ты верно заметил. Вот, к примеру, жил здесь недалеко мой друг...

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

перейти в каталог файлов


связь с админом