Главная страница
qrcode

Вилейанур С. Рамачандран Мозг рассказывает. Что делает нас людьми


НазваниеВилейанур С. Рамачандран Мозг рассказывает. Что делает нас людьми
АнкорМозг рассказывает. Что делает нас людьми..pdf
Дата09.06.2017
Размер3.18 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаMozg_rasskazyvaet_Chto_delaet_nas_lyudmi.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#23220
страница14 из 28
Каталог
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   28
ГЛАВА 6 Сила лепета: эволюция языка
…Как только люди избавятся от дурманящего влияния
традиционных предрассудков, они, если хорошенько задумаются,
обнаружат в том приземлённом состоянии, из которого произошёл
человек, лучшее свидетельство его великолепных способностей; и они
разглядят в долгом пути его прошлого разумные основания для веры
в то, что он достигнет ещё более прекрасного будущего.
ТОМАС ГЕНРИ ГЕКСЛИ
Однажды после обеда, четвёртого июля 1999 года, мне позвонил Джон Хамди, который учился со мной в Тринити – колледже в Кембридже почти пятнадцать лет назад. Мы не общались с тех пор, и было приятным сюрпризом услышать его голос после стольких лет.
Пока мы обменивались приветствиями, я улыбнулся про себя, вспомнив о наших общих приключениях во время учёбы. Теперь, по его словам, он был профессором ортопедической хирургии в Бристоле. Он обратил внимание на книгу, которую я опубликовал незадолго до того.
«Я знаю, ты теперь в основном занимаешься исследованиями, сказал он, но мой отец, который живёт в Ла – Джолле, получил травму головы, катаясь на лыжах, после чего с ним случился инсульт. Правая половина его тела парализована, и я был бы благодарен, если бы ты смог взглянуть на него. Я хочу убедиться, что он получает лучшее лечение, какое только возможно. Я слышал, что есть новая реабилитационная процедура, когда используют
зеркала, чтобы помочь пациентам восстановить движения парализованной руки. Ты знаешь что‑нибудь об этом?»
Через неделю отца Джона, доктора Хамди, привезла в мой кабинет его жена. До того как он вышел на пенсию три года назад, он был профессором химии с мировым именем в UC
Сан – Диего. Примерно за шесть месяцев до визита ко мне он перенёс травму черепа. В отделении экстренной помощи в больнице Скриппс ему сказали, что инсульт, произошедший из‑за тромба в средней мозговой артерии, нарушил поступление крови к левому полушарию мозга. Поскольку левое полушарие управляет правой стороной тела, правая рука и нога доктора Хамди были парализованы. Но ещё больше, чем паралич, беспокоил тот факт, что он больше не мог свободно говорить. Даже простые просьбы вроде «я хочу воды» давались ему с огромным усилием, и нам приходилось быть очень внимательными, чтобы понять, что он говорил.
Осматривать доктора Хамди мне помогал Джейсон Александр, студент – медик, который находился в нашей лаборатории на шестимесячной стажировке. Джейсон и я просмотрели карту доктора Хамди, а также получили сведения по истории болезни от миссис Хамди. Затем мы провели обычные неврологические обследования, протестировали по очереди его моторные и сенсорные функции, рефлексы, черепно – мозговые нервы и высшие умственные способности, такие как память, язык и интеллект. Я взял рукоятку моего коленного молоточка и, пока доктор Хамди лежал на кровати, постукивал по внешнему краю его правой стопы, а затем левой стопы, передвигая кончик рукоятки от верхней части к подошве. Ничего особенного не произошло с нормальной стопой, но, когда я повторил процедуру на парализованной правой стопе, большой палец мгновенно взвился наверх, а все остальные пальцы развернулись как веер. Это рефлекс Бабинского, вероятно самый знаменитый рефлекс в неврологии. Он указывает на повреждение пирамидных путей, великого моторного пути, который спускается от двигательной зоны коры вниз в спинной мозг, передавая команды для произвольных движений.
«Почему большой палец поднимается?» спросил Джейсон.
«Мы не знаем, сказал я, но одно из вероятных объяснений в том, что это регресс к ранней стадии в эволюционной истории.
Рефлексивное стремление к отдёргиванию, когда пальцы растопыриваются и разворачиваются, наблюдается у низших млекопитающих. Но у приматов пирамидные пути хорошо выражены и препятствуют этому примитивному рефлексу. У приматов более сложный хватательный рефлекс, при котором пальцы стремятся свернуться, как будто ухватить ветку. Возможно, этот рефлекс нужен, чтобы не свалиться с дерева».
«Как‑то неубедительно, притянуто за уши», сказал Джейсон скептически.
«Однако, когда пирамидные пути повреждены, сказал я, пропустив его замечание мимо ушей, хватательный рефлекс исчезает, и появляется более примитивный отдёргивающий рефлекс, потому что его больше ничто не сдерживает. Вот почему его можно наблюдать также у младенцев; их пирамидные пути ещё не развиты до конца».
Паралич был довольно серьёзный, но доктора Хамди больше беспокоили затруднения в речи. У него развилось нарушение речи, которое называется афазия Брока, в честь французского невролога Поля Брока, который впервые описал этот синдром в 1865 году.
Повреждение обычно локализуется в левой лобной доле в области (рис. 6.1), которая лежит прямо перед большой щелью, или вертикальной бороздой, которая разделяет теменную и лобную доли.
Как большинство пациентов с этим расстройством, доктор Хамди мог сообщить общий смысл того, что он пытался сказать, но его речь была медленной и затруднённой, монотонной по звучанию, с долгими паузами и почти лишённой синтаксиса (попросту говоря, грамматической структуры). Его высказываниям недоставало также так называемых функциональных слов (хотя отчасти они все же присутствовали), как, например, «и», «но»,
«если», которые не отсылают к какому‑либо предмету или вещи, но определяют отношения между разными частями предложения.

«Доктор Хамди, расскажите о том, как произошёл несчастный случай», сказал я.
Рис. 6.1. Две главные зоны речи в мозге это зона Брока (в лобных долях) и зона Вернике
(в височных долях). Они соединены пучком волокон, который называется
дугообразный пучок. Другая речевая зона угловая извилина (не обозначенная на этом
рисунке) располагается рядом с нижним краем теменной зоны на пересечении
височной, затылочной и теменной долей
«Мммммм… Джексон, Войминг, начал он. И скатился вниз и мммммм… споткнулся, все хорошо, перчатки, варежки, ыххххх… столбы, ыхххххх… и ыххххх… но кровь высохла три дня пройти больница и мммммммм… кома… десять дней… перевести в Шарп
[мемориальная больница]… мммм… четыре месяца и обратно… Мммммм… это ммммм… медленный процесс и немного лекарства мммммммм… шесть лекарств. Одно пробовало восемь или девять месяцев».
«Хорошо, продолжайте».
«И припадки».
«Да? Откуда было кровотечение?»
Доктор Хамди показывает сбоку на свою шею.
«Сонная артерия?»
«Да, да. Но… ыхххх, ыххххх, ыхххх, это, это и это, это…» сказал он, используя левую руку, чтобы показать на множество мест на правой ноге и руке.
«Продолжайте, сказал я. Рассказывайте дальше».
«Это ммммм… это трудно [о своём параличе]… мммммм левая сторона совершенно нормально».
«Вы правша или левша?»
«Правша».

«Вы сейчас можете писать левой рукой?»
«Да».
«Хорошо. Как насчёт написания слов?»
«Ммммм пишу».
«Когда вы пишете, то пишете медленно?»
«Да».
«Прямо как в устной речи?»
«Точно».
«Когда люди говорят быстро, у вас нет проблем с пониманием?» «Да, да».
«Вы можете понимать».
«Точно».
«Очень хорошо».
«Ыххх… но ыххх…. Речь ыххххх ммммм замедлилась».
«А как вы думаете, замедлилась ваша речь или ваши мысли?» «Да. Но мммм
[показывает на голову] ыхххх… слова красивые. Ммммм речь…»
Затем он, приоткрыв рот, покрутил губами. Видимо, он имел в виду, что течение его мыслей не пострадало, но слова не текли легко, свободно.
«Допустим, я задам вам вопрос, сказал я. У Мэри и Джо вместе восемнадцать яблок».
«Хорошо».
«У Джо в два раза больше, чем у Мэри».
«О'кей».
«Итак, сколько яблок у Мэри? Сколько у Джо?»
«Ммммм… Дайте подумать. Боже».
«У Мэри и Джо вместе восемнадцать яблок…»
«Шесть, аххххх двенадцать», выпалил он.
«Отлично».
Итак, доктор Хамди владел базовой абстрактной алгеброй, мог совершать в уме простые арифметические действия и хорошо понимал язык даже довольно сложных предложений. Мне сказали, что он был великолепным математиком до несчастного случая.
Однако позднее, когда Джейсон и я тестировали его на более сложных алгебраических задачах, он прилагал все усилия, но безрезультатно. Меня заинтриговало, что, возможно, зона Брока может быть связана не только с синтаксисом или синтаксической структурой обычного языка, но и с другими, искусственными языками, которые содержат формальные правила, такие как алгебра или компьютерное программирование. Даже если эта зона развилась специально для естественного языка, у неё может быть скрытая способность отвечать за другие функции, похожие в определённом смысле на правила синтаксиса.
Что я имею в виду под синтаксисом? Чтобы понять главную проблему доктора Хамди, представьте себе обычное предложение, например, такое: «Я одолжил книгу, которую ты мне дал, Марии». Здесь целая законченная фраза «книгу, которую ты мне дал» встроена в предложение побольше. Этот процесс встраивания, который называется рекурсия, выполняется функциональными словами и возможен благодаря ряду неосознаваемых правил правил, которым следуют все языки, не важно, насколько разными они могут казаться с первого взгляда. Рекурсия может повториться сколько угодно раз, чтобы предложение стало настолько сложным, насколько требуется, чтобы выразить соответствующие мысли. С каждой рекурсией предложение добавляет новую деталь к структуре фразы. В нашем примере предложение можно расширить, скажем: «Я одолжил книгу, которую ты дал мне, пока я был в больнице, Марии» и далее: «Я одолжил книгу, которую ты дал мне, пока я был в больнице, одной милой женщине, которую я там встретил, по имени Мария» и т. д.
Синтаксис позволяет нам создавать предложения настолько сложные, насколько может удержать наша кратковременная память. Конечно, если мы зайдём слишком далеко, это может стать глупым или похожим на игру, как в старой английской колыбельной:

А это ленивый и толстый пастух,
Который бранится с коровницей строгою,
Которая доит корову безрогую,
Лягнувшую старого пса без хвоста,
Который за шиворот треплет кота,
Который пугает и ловит синицу,
Которая часто ворует пшеницу,
Которая в тёмном чулане хранится В доме,
Который построил Джек.
(Пер. С. Я. Маршака)
Теперь, прежде чем продолжить говорить о языке, необходимо спросить, как мы можем быть уверены, что проблема доктора Хамди действительно расстройство речи на этом абстрактном уровне, а не что‑то более приземлённое. Вы можете подумать, и не без оснований, что инсульт повредил те части коры, которые отвечают за губы, язык, небо и другие маленькие мышцы, которые требуются для произнесения слов. Из‑за того что речь требовала стольких усилий, он экономил на словах. Телеграфный стиль его речи мог объясняться стремлением сохранить силы. Я проделал несколько простых тестов, чтобы показать Джейсону, что это не могло быть причиной.
«Доктор Хамди, вы можете написать в этом блокноте, почему вы попали в больницу?
Что случилось?»
Доктор Хамди понял нашу просьбу и принялся писать левой рукой длинный текст об обстоятельствах, которые привели его в больницу. Его почерк был не идеален, но текст читался. Мы смогли понять, что он написал. И все же грамматическая структура была очень бедной. Слишком мало «и», «если» и «но». Если бы эта проблема была связана с речевыми мышцами, почему на письме проявлялись те же самые отклонения, что и в речи? В конце концов, с его левой рукой все было в порядке.
Тогда я попросил доктора Хамди спеть Happy Birthday. Он спел безо всяких усилий. У него не только отлично получилась мелодия, но и все слова были на месте и правильно произнесены. Это шло вразрез с его устной речью, в которой, помимо того что были пропущены важные слова – связки, также многие слова произносились неправильно, не хватало интонации, ритма и мелодического рисунка нормальной речи. Если бы его проблема заключалась в плохом контролировании речевого аппарата, спеть он бы тоже не смог. До сих пор мы не знаем, почему пациенты с синдромом Брока могут петь. Одно из возможных объяснений за язык отвечает левое полушарие, которое повреждено у этих пациентов, в то время как пение связано с правым полушарием.
Мы узнали уже достаточно много всего лишь за несколько минут обследования.
Проблемы доктора Хамди не были связаны с частичным параличом или со слабостью его рта и речевых органов. У него было расстройство языка, а не речи, а это две абсолютно разные вещи. Попугай может говорить у него есть речь, можно так сказать, но он не владеет языком.
Человеческий язык кажется таким сложным, многомерным и образным, что так и хочется думать, что для его работы должен быть задействован почти весь мозг или хотя бы большие участки мозга. В конце концов, даже произнесение одного – единственного слова, такого как «роза», пробуждает целый поток ассоциаций и эмоций: первая роза, которую вы получили в подарок, аромат, розовые сады, которые вам наобещали, розовые губы и щеки, шипы, мир в розовых очках и т. д. Разве это не значит, что много далёких друг от друга областей мозга должны скооперироваться, чтобы породить понятие розы? Кажется, что слово это только повод, или центр, вокруг которого крутится нимб ассоциаций, значений и воспоминаний.
Возможно, в этом есть какая‑то правда, но случаи таких больных с афазией, как доктор
Хамди, свидетельствуют об обратном в мозге есть нервные участки, которые
специализируются на языке. В самом деле, возможно даже, что различные составляющие, или уровни, языка осуществляются разными областями мозга, хотя нам и следует представлять их себе как одну большую слаженную систему. Мы привыкли думать, что язык это одна неделимая функция, но это иллюзия. Зрение тоже кажется нам единой способностью, но, как было отмечено в главе 2, способность видеть опирается на некоторое число квазинезависимых областей. С языком примерно так же. В предложении, проще говоря, есть три отдельных компонента, которые в нормальной ситуации так тесно переплетены, что мы не ощущаем их раздельно. Во – первых, есть строительные блоки, которые мы называем словами (лексика). Они обозначают предметы, действия и события. Во
– вторых, есть действительное значение (семантика), передаваемое предложением. И в – третьих, есть синтаксическая структура (проще говоря, грамматика), которая включает служебные слова и рекурсию. Правила синтаксиса создают сложную иерархическую структуру фразы человеческого языка, которая делает возможным точное выражение тонкостей значения и смысла в процессе коммуникации.
Человек единственное существо, у которого есть собственно язык. Даже шимпанзе, которых можно научить создавать простые предложения, вроде «дай мне банан», не могут приблизиться к сложным предложениям вроде «Это правда, что Джо большой альфасамец, но он уже стареет и становится ленивым, так что не бери его в голову, если только тебе не покажется, что он в особенно плохом настроении». Бесконечная гибкость и незавершённость нашего языка являются одним из признаков человеческого рода. В обычной речи значение и синтаксическая структура так крепко переплетены друг с другом, что трудно поверить, что они действительно существуют раздельно. Вы можете представить себе грамматически идеально верное предложение, которое будет при этом бессмысленной тарабарщиной, как в знаменитом примере Ноама Хомского: «Бесцветные зеленые идеи яростно спят». И наоборот, осмысленное сообщение может быть передано адекватно неправильной грамматической конструкцией, как нам продемонстрировал доктор Хамди (это трудно, мммммм, левая сторона совершенно нормально.
Оказывается, на этих трёх различных аспектах языка (лексика, семантика, синтаксис) специализируются различные части мозга. Дальше мнения учёных расходятся. О степени специализации ведутся жаркие споры. Язык больше чем что‑либо другое разделяет профессоров на разные партии. Я не знаю почему, но, к счастью, это не моя область научной деятельности. В любом случае большинство исследователей считают, что зона Брока в основном отвечает за синтаксическую структуру. И у доктора Хамди не больше шансов создать длинные предложения с условными и сложноподчинёнными конструкциями, чем у шимпанзе. Тем не менее у него нет трудностей с тем, чтобы сообщать свои мысли, составляя слова вместе в приблизительно верном порядке, как у Тарзана (или как у качков – сёрферов в
Калифорнии).
Почему считается, что зона Брока специализируется исключительно на синтаксической структуре? Есть факты, что она существует сама по себе, относительно независимо от передаваемого значения. Почти как если бы этот участок коры головного мозга имел автономный набор грамматических правил, которые распространяются по сети. Некоторые из них кажутся случайными и явно нефункциональными, и главным образом поэтому лингвисты отстаивают его независимость от семантики и значения и не признают, что он развился из какого‑либо другого участка мозга. Наиболее радикальной точки зрения придерживается Хомский, который считает, что его развитие вообще не было результатом естественного отбора!
Область мозга, связанная с семантикой, находится в левой височной доле рядом с задней частью большой горизонтальной щели в середине мозга (см. рис. 6.1). Эта область, которая называется зона Вернике, специализируется на понимании значения. У доктора
Хамли зона Вернике, очевидно, не была повреждена. Он мог понимать, что было сказано, и мог придавать некое подобие смысла тому, что говорил сам. Афазия Вернике расстройство речи, возникающее в результате повреждения зоны Вернике, при том что зона Брока не
затронута в каком‑то смысле является зеркальным отражением афазии Брока. Пациент может свободно создавать законченные, гладкие, грамматически безупречные предложения, но они остаются бессмысленной тарабращиной. По крайней мере, такова официальная линия партии, но ниже я приведу доказательства того, что это не совсем так.
Эти ОСНОВНЫЕ сведения о главных связанных с языком областях мозга известны уже более ста лет. Но остаётся много вопросов. Насколько полной является специализация? Как работает нервная сеть внутри каждой зоны? Насколько автономны эти зоны и как они взаимодействуют, чтобы создать гладкие, осмысленные предложения? Как язык взаимодействует с мышлением? Делает ли язык возможным мышление или, наоборот, мышление делает возможным язык? Можем ли мы думать сложными конструкциями без внутренней речи «про себя»? И наконец, как эта необыкновенно сложная, многокомпонентная система появилась у наших человекообразных предков?
Последний вопрос самый неприятный. Наш путь к полноценно развитому человечеству начался с примитивного рычанья, ворчанья и мычанья, доступного нашим двоюродным братьямприматам. С 75 тысяч до 150 тысяч лет назад человеческий мозг наполнялся сложными мыслями и лингвистическими навыками. Как это произошло? Видимо, должна была быть какая‑то переходная ступень, и все равно трудно представить, какими были лингвистические структуры мозга средней сложности и что выпадало на их долю.
Переходная ступень должна была быть хотя бы частично функциональной, иначе она бы не прошла естественный отбор и не смогла бы служить эволюционным мостом к возникновению более сложных функций языка.
Понять, что это мог быть за мостик, основная цель данной главы. Уточню, что под
«языком» я не подразумеваю только «коммуникацию». Мы часто используем эти два слова как синонимы, но в действительности они сильно различаются. Например, мартышкаверветка. У верветок три типа крика «тревога», чтобы предупредить других о хищнике. Крик о леопарде приказывает стае бежать наутёк к деревьям. Крик о змее заставляет мартышек встать на задние лапы и вглядываться в траву. А когда мартышки слышат крик об орле, они смотрят наверх в воздух и ищут убежище в кустах. Хочется сделать вывод, что эти крики как слова или, по крайней мере, предшественники слов и что у мартышек есть примитивный словарь таких слов. Действительно ли мартышки знают, что там леопард, или они просто инстинктивно бегут к ближайшему дереву, когда прозвучал сигнал об опасности? Или, может быть, крик означает просто «карабкайся» или «опасность на земле», а не более богатое и сложное понятие леопарда, которое прячется в лабиринтах человеческого мозга? Этот пример говорит нам, что коммуникация не совсем язык. Как воздушная сирена или пожарная сигнализация, крики мартышек это общие сигналы опасности, которые относятся к частным ситуациям, они ничем не похожи на слова.
Мы можем перечислить пять характеристик, которые делают человеческий язык уникальным и радикально отличным от других типов коммуникации, которую мы наблюдаем у мартышек или дельфинов:
1. Наш запас слов (лексикон) огромен. К восьми годам у ребёнка в обиходе 600 слов цифра, которая уходит в отрыв от мартышек- верветок на два порядка. Можно, конечно, возразить, что это вопрос количества, а не качественный скачок; может быть, у нас просто память получше.
2. Только люди (и это важнее, чем объём лексикона) пользуются служебными словами, которые существуют исключительно в контексте языка. Если слова «собака», «ночь» или
«непослушный» относятся к реальным вещам или событиям, то служебные слова существуют только в привязке к их лингвистической функции. Поэтому, даже несмотря на бессмысленность предложения «Если галмпук был буга, тогда гадул будет тоже», мы понимаем условную природу высказывания благодаря словам «если» и «тогда».
3. Люди могут использовать слова «офлайн», то есть говорить о вещах и событиях, которые в данный момент недоступны для наблюдения или существуют только в прошлом, будущем или в гипотетической реальности: «Я видел яблоко на дереве вчера, и я решил, что
сорву его завтра, но только если оно уже зрелое». Такого уровня сложности нет в спонтанных формах коммуникации у животных. (Обезьяны, которых учат языку знаков, могут, конечно, использовать знаки в отсутствие предмета знака. Например, они могут показать знак «банан», когда голодны.)
4. Только люди, насколько нам известно, могут использовать метафору и сравнение, хотя здесь мы вступаем уже в серую зону: пограничную между мыслью и языком. Когда альфа – самец показывает свои гениталии, чтобы запугать соперника и добиться от него подчинения, не аналог ли это метафорического «иди на …», которым люди пользуются, чтобы оскорбить друг друга? Даже если и так, этот ограниченный тип метафоры остаётся далеко позади наших каламбуров и стихотворений или описания мавзолея Тадж- Махал
Рабиндранатом Тагором, как «капля слезы на щеке времени». Опять возникает таинственная грань между языком и мышлением.
5. Гибкий, рекурсивный синтаксис есть только в человеческом языке. Большинство лингвистов выделяют эту особенность как доказательство того качественного прыжка между коммуникацией у животных и у людей, возможно, потому, что в синтаксисе больше системности и его можно определить точнее, чем другие, более туманные аспекты языка.
Эти пять аспектов человеческого языка в общем и целом уникальны. Из них первые четыре часто рассматривают вместе как протоязык. Этот термин изобрёл лингвист Дерек
Бикертон. Как мы увидим, протоязык создал условия для последующего возникновения и развития более сложной системы взаимодействующих частей, которую мы называем, во всей её полноте, настоящим языком.
В НАУКЕ о МОЗГЕ две темы всегда привлекали гениев и чокнутых. Первая сознание, а вторая происхождение языка. В XIX веке было предложено так много сумасбродных идей о происхождении языка, что Парижское лингвистическое общество ввело формальный запрет на все статьи об этом. Общество утверждало, что при таком небольшом количестве промежуточных эволюционных стадий вся эта затея не может увенчаться успехом. Но, скорее всего, лингвисты в то время были так увлечены запутанностью законов самого языка, что им было неинтересно, как все эти правила появились. Однако цензурный запрет и отрицательные прогнозы плохо работают в науке.
Ряд когнитивных нейробиологов, включая меня, считают, что главное направление исследований лингвистической науки придаёт слишком большое значение структурным аспектам языка. Большинство лингвистов констатируют, что грамматические системы по большей мере автономны и на этом основании избегают вопроса о том, как эти системы взаимодействуют с другими когнитивными процессами. Они проявляют интерес только к законам, которые являются фундаментальными для мозговых цепей, отвечающих за грамматику, а не к тому, как эти цепи работают. Такая узкая перспектива лишает стимула дальше исследовать, как этот механизм связан с другими мыслительными способностями, такими как семантика (которую ортодоксальные лингвисты даже не рассматривают как аспект языка!), и как развились эти области из эволюционно более ранних мозговых структур.
Лингвистов можно простить и даже похвалить за их осторожность в вопросах эволюции. Когда так много работающих частей пересекаются так согласованно, сложно выяснить или хотя бы представить, как язык мог эволюционировать в случайном по большому счёту процессе естественного отбора (под естественным отбором я имею в виду прогрессивное накопление случайных отклонений, которые повышают способность организма передавать свои гены следующему поколению). Несложно представить себе, как отдельная черта, например длинная шея жирафа, может стать результатом такого относительно простого процесса адаптации. Предки жирафа, у которых из‑за мутировавших генов развились более длинные шеи, получили больше доступа к листьям деревьев и в итоге жили дольше и имели больше потомства. Таким образом, полезные гены увеличивались от поколения к поколению. В результате длина шеи увеличивалась.
Но как могут многочисленные черты, каждая из которых сама по себе без других была
бы бесполезной, эволюционировать вместе? Многие сложные системы в биологии служили для тех, кто претендует на разоблачение эволюционной теории, аргументом в пользу так называемого разумного замысла идеи о том, что жизнь настолько сложна, что могла появиться только с помощью Божественного вмешательства, руки Божией. Например, как мог глаз позвоночных эволюционировать через естественный отбор? Линза и сетчатка обоюдно необходимы, так что одна была бы бесполезна без другой. А у механизма естественного отбора по определению нет предвидения, поэтому он не мог создать сначала одну, а потом другую.
Однако, как заметил Ричард Докинз, есть много существ с глазами на всех стадиях сложности. Оказывается, есть логическая эволюционная последовательность, которая ведёт от простейшего светочувствительного механизма пучка светочувствительных клеток на внешнем слое кожи к совершённому оптическому органу, которым мы пользуемся.
Язык тоже сложен, но где взять возможные промежуточные ступени? Как отметили французские лингвисты, мы не располагаем для исследования ни ископаемыми языками, ни получеловеческими существами. Однако это не останавливает учёных: мы продолжаем размышлять о том, как мог произойти переход. В общих чертах, существует четыре основные гипотезы. Некоторая путаница между этими гипотезами связана с тем, что «язык» понимают то в узком смысле синтаксиса, то в более широком смысле, который включает семантику. Я буду использовать этот термин в более широком смысле.
Первая гипотеза БЫЛА предложена современником Дарвина Альфредом Расселом
Уоллесом, который независимо открыл принцип естественного отбора (хотя редко получает заслуженное признание, возможно, потому, что он из Уэльса). Уоллес утверждал, что, хотя естественный отбор и поработал над превращением плавников в ноги, а чешуи в волосы, язык слишком сложный механизм, чтобы возникнуть тем же способом. Его решение проблемы было простым: язык вложен в наш мозг Богом. Может, так, а может, и нет. Как учёные мы не можем проверить эту гипотезу, так что идём дальше.
Существует вторая гипотеза, предложенная отцом – основателем современной лингвистики Ноамом Хомским. Как и Уоллес, он был поражён утончённой сложностью языка и тоже не мог считать естественный отбор причиной появления языка.
Его теория происхождения языка основана на принципе эмерджентности: целое есть больше, чем просто сумма составляющих его частей. Хороший пример можно привести из области изготовления соли съедобного белого кристалла путём соединения зеленого ядовитого газа хлора со сверкающим светлым металлом натрием. Ни один из этих элементов ничем не напоминает соль, и все‑таки они соединяются в соль. А если такое сложное и непредсказуемое новое качество может возникнуть из взаимодействия двух элементарных веществ, то кто может предсказать, какие новые неожиданные свойства могут возникнуть, когда упаковываешь 100 биллионов нервных клеток в маленькое пространство черепно – мозговой полости человека? Может быть, язык одно из таких свойств?
Гипотеза Хомского не так глупа, как думают некоторые из моих коллег. Но даже если она верна, о ней можно сказать очень немного при нынешнем состоянии науки о мозге. У нас просто нет способа её проверить. И хотя Хомский не говорит о Боге, его гипотеза опасно приближается к гипотезе Уоллеса. Не знаю, прав он или нет, но мне не нравится его гипотеза тем, что нельзя далеко уйти в науке, если говорить, что произошло нечто чудесное. Мне интересно найти более убедительное объяснение, которое основано на общеизвестных принципах органической эволюции и функционирования мозга.
Третья гипотеза, предложенная одним из самых выдающихся сторонников эволюционной теории в нашей стране, Стивеном Джеем Гулдом, утверждает обратное тому, о чем говорят лингвисты: язык не является специальным механизмом, основанным на мозговых модулях, и эволюционировал он не ради коммуникации, хотя сейчас она и является его наиболее очевидной функцией. Наоборот, язык представляет собой частную реализацию более общего механизма, который развился ранее для других причин, а именно мышления. Согласно теории Гулда, язык произошёл из системы, которая дала нашим
предкам более сложный способ мысленно представлять мир и, как мы увидим в главе 9, способ представлять самих себя внутри этого представления. Позднее эта система переориентировалась или разрослась в средство коммуникации. С этой точки зрения мышление было экзаптацией механизмом, который изначально развился для одной цели, а затем дал возможность развиться чему‑то совершенно другому (в данном случае языку).
Нужно учитывать, что экзаптация сама по себе появилась в результате обычного естественного отбора. Неспособность понять это привела к большой путанице и смертельной вражде. Принцип экзаптации не является альтернативой естественного отбора, как думают критики Гулда. Он только дополняет и расширяет его задачи и область применения. К примеру, перья изначально развились из чешуи рептилий как адаптация с целью обеспечить изоляцию (как шерсть у млекопитающих), но затем экзаптировались для полёта. Рептилии развили трехкостную многосуставную нижнюю челюсть, чтобы заглатывать большую добычу, но две из трёх костей стали экзаптацией для улучшения слуха. Положение этих костей сделало возможной эволюцию двух маленьких усиливающих слух костей внутри вашего среднего уха. Ни один инженер не мог и мечтать о таком изящном решении проблемы, которое иллюстрирует случайную природу эволюции. (Как сказал однажды
Фрэнсис Крик: «Бог дилетант, а не инженер».) Я вернусь к идее насчёт челюстных костей, которые превращаются в ушные кости, в конце этой главы.
Другой пример адаптации более широкого назначения это появление подвижных пальцев. Наши древесные предки изначально развили их для лазания по деревьям, но человекообразные приспособили их для тонких манипуляций и для использования орудий.
Сейчас, благодаря силе культуры, пальцы стали универсальным механизмом, который можно использовать, чтобы качать колыбель, править государством, указывать или даже производить математические подсчёты. Но никто даже наивный адапционист или эволюционный психолог не станет утверждать, что пальцы были естественно отобраны для указывания или подсчитывания.
Подобным образом, как утверждает Гулд, мышление могло развиться первым, учитывая его очевидную целесообразность в этом мире, а затем подготовило площадку для развития языка. Я согласен с общей идеей Гулда, что изначально язык развивался не для коммуникации. Но мне не нравится мысль, что мышление развилось первым и что язык (под которым я понимаю весь язык не только язык в смысле эмерджентности, как у Хомского) был всего лишь побочным продуктом, потому что она просто откладывает проблему, вместо того чтобы её решить. Поскольку мы знаем о мышлении и о том, как оно могло возникнуть, ещё меньше, чем о языке, то что добавит нашему пониманию идея, что язык развился из мышления? Как я уже не раз говорил, в науке далеко не уйдёшь, если пытаться объяснить одну загадку через другую.
Четвёртая гипотеза диаметрально противоположная гипотезе Гулда была предложена выдающимся лингвистом Гарвардского университета Стивеном Линкером, который объявил, что язык это инстинкт, присущий человеческой природе, как покашливание, чихание или зевание. Он не имел в виду, что язык так же прост, как эти инстинкты. Язык высший специализированный мозговой механизм, уникальная человеческая адаптация, которая развилась через обычные механизмы естественного отбора специально для коммуникации.
Так что Пинкер соглашается со своим учителем Хомским, предполагая (и, по – моему, правильно), что язык высший специализированный орган, но расходится со взглядами Гулда на значение экзаптации в его эволюции. Взгляды Линкера достойны уважения, но его идея кажется мне слишком общей, чтобы быть в чем‑то полезной. Она в общем верна, но неполна.
Представьте, что я бы сказал, что переваривание пищи основано на первом законе термодинамики это, конечно, верно, но это верно для любой другой системы на земле. Эта гипотеза не так много говорит о механизме пищеварения. Рассматривая эволюцию любой сложной биологической системы (уха или «органа» языка), мы бы хотели узнать не только, что орган произошёл в результате естественного отбора, но и как именно он зародился и эволюционировал до нынешнего уровня сложности. Это не так важно для более понятного
случая, к примеру шеи жирафа (хотя даже там мы хотим знать, как гены селективно удлиняют шейные позвонки), но это становится ключевым, когда мы имеем дело с более сложными адаптациями.
Ну, вот вам четыре различные теории языка. Первые две из них мы можем отбросить не потому что они неправильные, а потому что их нельзя проверить. Из оставшихся двух кто же прав Гулд или Пинкер? Я бы сказал, что ни тот ни другой, хотя зерно истины есть у обоих
(так что, если вы поклонник Гулда/Пинкера, вы можете сказать, что они оба были правы, но недостаточно развили свои доказательства).
Я бы хотел предложить для размышлений об эволюции языка другую точку отсчёта, которая вбирает в себя некоторые черты обоих гипотез и идёт дальше, чем они. Я назову её
«синестетическая пробивная теория». Как мы увидим, она даёт ценный ключ к пониманию истоков не только языка, но также ряда других уникальных человеческих особенностей, таких как метафорическое мышление и абстракция. В частности, я буду утверждать, что язык и многие другие аспекты абстрактного мышления произошли в результате экзаптаций, удачное сочетание которых привело к новым результатам.
Обратите внимание, что это не то же самое, что говорить, что язык произошёл из какого‑то общего механизма, такого как мышление, и не то же самое, что вслед за Линкером говорить о том, что язык развился как специализированный механизм исключительно для коммуникации.
Обсуждение эволюции языка не может быть полным без вопроса природа- воспитание.
Насколько законы языка врождённы и насколько они черпаются из мира в раннем детстве? О происхождении языка ведутся жаркие споры, а дебаты вокруг врождённости – приобретённое™ самые острые. Я упомяну их здесь кратко, потому что они уже стали темой нескольких книг, вышедших недавно. Все согласны, что слова не встроены в мозг. Один и тот же предмет может иметь разные значения в разных языках dog по – английски, chien по- французски, kutta на хинди, гпааа по – тайски и nai на тамильском звучит совершенно непохоже. Что же касается законов языка, мнения расходятся. А именно три точки зрения соревнуются за первенство.
Согласно первой, сами законы полностью встроены. Обучение речи необходимо только как переключатель, который запустит механизм. Вторая точка зрения утверждает, что законы языка извлекаются статистически из слышимой речи. В подтверждение этой гипотезы искусственные нервные сети обучили классифицировать слова и выводить правила синтаксиса через пассивное взаимодействие с языком.
Хотя эти две модели охватывают некоторые аспекты овладения языком, они не дают полной картины. В конце концов, обезьяны, домашние кошки и игуаны тоже имеют нервные сети в черепе, но они не овладевают языком, даже если вырастают в домах людей. Шимпанзе
– бонобо, получившая образование в Итоне или Кембридже, все равно останется обезьяной без языка.
Согласно третьей теории, способность усваивать законы врождённая, но воздействие языка необходимо, чтобы овладеть реальными законами языка. Эта способность даётся до сих пор неопределённым «приспособлением для овладения языком», или LAD (language acquisition device). У людей есть этот LAD, у обезьян нет.
Я поддерживаю эту третью гипотезу, потому что она лучше всего сочетается с моим взглядом на эволюцию и подтверждается двумя дополнительными фактами. Во – первых, обезьяны не могут овладеть настоящим языком, даже если с ними обращаются как с детьми и ежедневно обучают с помощью жестов. Дело кончается тем, что они способны показать жестом, что им необходимо прямо сейчас, но их жестикуляции не хватает обобщения
(способности создавать произвольно новые комбинации слов), служебных слов и рекурсов.
Наоборот, практически невозможно помешать ребёнку овладеть языком. В некоторых областях мира, где люди разного языкового происхождения должны торговать или работать друг с другом, дети и взрослые разрабатывают упрощённый псевдоязык с ограниченным словарём, рудиментарным синтаксисом и с небольшой гибкостью который называют

«пиджин». Но уже первое поколение детей, которые вырастают в среде, где говорят на пиджин, превращают его в креольский язык полноценный язык с настоящим синтаксисом и со всеми изменениями, необходимыми, чтобы сочинять романы, песни и стихи. Тот факт, что время от времени креольские языки снова вырастают из пиджинов, является убедительным доказательством существования LAD.
Все это важные и явно непростые вопросы, и, к сожалению, в популярной литературе их часто упрощают, когда задают вопросы вроде «Язык врождённый или приобретённый?
Или «определяется IQ генами человека или его окружением?». Когда два процесса взаимодействуют линейно, так что их можно проследить и описать с помощью арифметики, такие вопросы могут иметь смысл. Можно спросить, например: «Какую долю наших доходов принесли инвестиции, а какую продажи?» Но если взаимоотношения сложные и нелинейные а именно так у любого проявления мысли языка, IQ или способности к творчеству, вопрос должен стоять не «ЧТО послужило в большей степени?», а скорее «КАК они взаимодействовали, чтобы создать конечный результат?». Спрашивать, является ли язык по большей части результатом воспитания, так же глупо, как спрашивать, происходит ли солёность столовой соли по большей части из натрия или по большей части из хлора.
Не так давно умерший биолог Питер Медавар приводит убедительную аналогию, чтобы проиллюстрировать заблуждение. Унаследованное расстройство, называемое фенилкетонурия (ФКУ), происходит по причине редкого анормального гена, который не позволяет усваивать аминокислоту фенилаланин в теле человека. Когда аминовая кислота начинает накапливаться в мозге ребёнка, у него наблюдается сильная умственная отсталость.
Лечение просто. Если диагностировать заболевание на ранней стадии, все, что нужно делать, исключить продукты, содержащие фенилаланин, из питания, и ребёнок будет расти с нормальным IQ.
Теперь представьте себе две крайние ситуации. Предположим, существует планета, где этот ген не встречается, а фенилаланин повсюду, как кислород или вода, и необходим для жизни. На этой планете замедленное развитие из‑за ФКУ и, следовательно, изменение IQy населения будет полностью относиться к гену ФКУ. Здесь вы можете с полным правом сказать, что отсталость в развитии генетическое расстройство или что IQ был унаследован.
Теперь представьте себе другую планету, на которой все наоборот. У всех ФКУ, но фенилаланин почти не встречается. Здесь вы скажете, что ФКУ вызвано окружающей средой ядом, который называется фенилаланин, и что изменение IQ вызвано окружающей средой.
Этот пример показывает, что, когда взаимодействие между двумя переменными запутано, бессмысленно выискивать процентное соотношение одного и другого. И если это верно для одного гена, взаимодействующего с переменной окружающей среды, этот довод должен быть ещё более сильным для такого сложного и многофакторного механизма, как человеческий разум, поскольку гены взаимодействуют не только с окружающей средой, но и друг с другом.
По иронии судьбы проповедники IQ (такие как Артур Йенсен, Уильям Шокли, Ричард
Херрнштайн и Чарльз Меррэй) используют наследуемость IQ (иногда его называют фактором общего интеллекта, или маленьким g) как довод в пользу того, что ум имеет одно измерение. Все равно что общее здоровье это одно измеряемое свойство лишь потому, что продолжительность жизни имеет сильную наследственную составляющую, которая может быть выражена одним числом возраст! Ни один студент- медик, который верит в «общее здоровье» как монолитную единицу, не сможет далеко уйти в медицинском училище или получить разрешение стать врачом и это правильно, но тем не менее люди строят целые карьеры в психологии и политике на столь же абсурдной вере в общий интеллект как единственное измерение. И такое понимание даёт нам не больше, чем понятие шока.
Но вернёмся к языку. Теперь должно быть очевидно, на чьей я стороне: ни на чьей. Я с гордостью занимаю нейтральную полосу. И эта глава не столько о том, как язык развился хотя я использую это выражение для краткости, сколько о том, как развилась языковая компетенция, или способность быстро овладевать языком. Эта компетенция управляется
генами, которые были отобраны в процессе эволюции. В этой части главы мы зададимся такими вопросами: почему эти гены были отобраны и как развилась эта чрезвычайно сложная способность? Является ли она составной? Откуда все это началось? А также как мы сделали этот эволюционный переход от мычания и завывания наших обезьяноподобных предков к необыкновенному лиризму Шекспира?
Вспомните простой эксперимент «буба – кики». Может ли он дать ключ к пониманию того, как первые слова возникли в группе человекообразных в африканской саванне в период от 100 до 200 тысяч лет назад? Поскольку слова для обозначения одного и того же предмета часто очень сильно различаются в разных языках, сама собой в голову приходит мысль, что слова выбираются для каждого конкретного предмета по воле случая. Среди лингвистов этот взгляд распространён. Представьте, как однажды ночью первое стадо человекообразных предков сидит вокруг племенного костра:
«Ладно, давайте назовём эту вещь птицей. Теперь давайте повторим все вместе.
Птиииищща. Ладно, давайте ещё раз скажем, птиииищца».
История, конечно, идиотская. Но если словарный запас формировался не так, то как?
Ответ можно найти в нашем эксперименте «буба – кики», который явно показывает, что существует встроенное, неслучайное соответствие между видимой формой предмета и звуком (или, по крайней мере, типом звука), который может быть его «партнёром». Эта установка может быть изначально встроенной. Эта установка могла быть очень небольшой, но и этого могло быть достаточно, чтобы запустить процесс. Идея напоминает дискредитированную «ономатопоэтическую теорию» истоков языка, но это сходство мнимое. «Ономатопоэя» касается слов, которые основаны на подражании звуку. Например,
«шум» и «кудахтанье» связаны с определёнными звуками, ребёнок называет кошку
«мяумяу». Ономатопоэтическая теория утверждала, что звуки, связанные с предметом, становятся условным обозначением самих предметов. Я поддерживаю другую теорию синестетическую закруглённая внешняя форма бубы не произносит закруглённого звука, да и вообще не производит никаких звуков. Но внешний силуэт бубы похож на абстрактном уровне на силуэт колебаний звука. Ономатопоэтическая теория считала, что связь между словом и звуком была случайна и образовалась через повторение ассоциации.
Синестетическая теория говорит, что связь не случайна и основана на их истинном сходстве в более абстрактном ментальном пространстве.
Что свидетельствует об этом? Антрополог Брент Берлин указал, что в языке племени хуамбиса в Северном Перу есть более 30 разных названий для тридцати видов птиц в их джунглях и такое же количество названий рыб для различных амазонских рыб. Если перемешать эти 60 названий и дать их человеку совершенно другого социокультурного происхождения например, китайскому крестьянину, и попросить его классифицировать эти названия на две группы одну для птиц, другую для рыб, вы обнаружите с удивлением, что он успешно справится, несмотря на то что его язык не имеет ни малейшей тени сходства с южноамериканским. Я считаю, что это демонстрирует эффект «буба – кики», то есть преобразование формы в звук.
Но это только малая часть всей истории. В главе 4 я предложил несколько мыслей о вкладе зеркальных нейронов в эволюцию языка. Здесь, в следующей части этой главы, мы можем взглянуть на них более пристально. Чтобы понять дальнейшие рассуждения, давайте вернёмся к области Брока в лобной коре. Эта область содержит карты, или моторные программы, которые посылают сигналы к разным мышцам языка, губ, неба и гортани, чтобы организовать речь. Не случайно в этой области особенно много зеркальных нейронов, которые обеспечивают связь между действиями органов ротовой полости, слухом и
(наименее важно) наблюдением за движениями губ.
Так же как существует неслучайное соответствие и перекрёстная активация между мозговыми картами для видимых объектов и звуков (эффект «буба – кики»), возможно, существует такое же соответствие встроенный перевод между визуальными и слуховыми картами, с одной стороны, и моторными картами в области Брока с другой. Если это звучит
загадочно, подумайте о словах «чуть – чуть», «ип реи», «teeny‑weeny», «миниатюрный»: чтобы их произнести, рот, и губы, и гортань должны действительно стать маленькими, как если бы они как эхо отражали или имитировали визуально маленький размер, в то время как слова вроде «огромный» и «большой» вызывают действительное физическое расширение и увеличение мускулов ротовой полости. Менее очевидный пример: fudge (чушь), trudge
(тащиться), sludge (слякоть), smudge (клякса) и так далее, в котором язык удлиняется и давит на небо, а затем внезапно отпускает его. Это похоже на имитацию башмака, застрявшего в грязи, а затем вдруг освободившегося. Здесь, снова, появляется встроенное устройство связывания, которое переводит визуальные и слуховые очертания в вокальные очертания, заданные движениями языка.
Другой, менее очевидный кусочек головоломки это связь между жестами и движениями губ и языка. Как указывалось в главе 4, Дарвин заметил, что, когда вы режете что‑нибудь ножницами, вы можете бессознательно отражать эти движения, сжимая и разжимая челюсти. Поскольку области коры, связанные со ртом и рукой, находятся рядом друг с другом, возможно, действительно существует переход сигналов от рук ко рту. Как в синестезии, здесь, похоже, встроена кроссактивации между областями мозга, только здесь между двумя моторными, а не сенсорными картами. Нам необходимо для этого новое название, поэтому давайте назовём его «синкинезия» (syn соединение, kinesia движение).
Синкинезия могла иметь центральное значение в трансформации более раннего языка жестов (или протоязыка) в язык речи. Мы знаем, что эмоциональные возгласы и крики у приматов происходят в основном в правом полушарии, особенно в части лимбической системы (эмоциональная кора мозга), которая называется передний пояс. Если жесты рук отражались движениями лица и рта, в то время как существо произносило эмоциональные звуки, то и возникли наши с вами слова. Вкратце, древние человекообразные имели встроенный, заданный механизм для спонтанного перевода жестов в слова. Теперь становится проще увидеть, как примитивный язык жестов мог развиться в речь гипотеза, с которой многие традиционные психолингвисты не согласны.
В качестве примера возьмём фразу «иди сюда» (came hither). Обратите внимание на свой жест при этом: повернув ладонь вверх и согнув пальцы по направлению к себе, как будто вы касаетесь ладони. Удивительно, но ваш язык делает очень похожее движение, когда он свёртывается назад, чтобы коснуться неба и произнести «сюда» пример синкинезии.
«Уходи» (go) сопровождается выпячиванием губ наружу, тогда как «иди» (соте) включает стягивание губ внутрь. (В тамильском индийском дравидийском языке, никак не связанном с английским, слово «уходи» звучит как «ро».)
Очевидно, каким бы ни был изначальный язык в каменном веке, он был с тех пор бесчисленное количество раз трансформирован, так что сегодня наши языки абсолютно разные: английский, японский, кунг и чероке. Язык, в конце концов, развивается с невероятной скоростью. Иногда достаточно всего лишь двухсот лет, чтобы изменить язык до такой степени, чтобы молодой носитель языка едва мог общаться со своим прапрадедушкой.
К тому же, как только вся мощь лингвистической науки появилась в человеческом сознании и культуре, изначальные синкинетические соответствия могли быть потеряны или просто не признаны. Но, по моему мнению, синкинезия посеяла первые семена словарного запаса, помогая образовать начальную базу лексикона, на которой было построено последующее лингвистическое развитие.
Синкинезия и другие связанные с ней атрибуты, такие как имитация движений других людей и извлечение общих свойств из визуального и слухового ряда
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   28

перейти в каталог файлов


связь с админом